ru | en

Самуил ГОРОДЕЦКИЙ Рабби Яаков-Йосеф из Полонного

Источник:   Самуил Городецкий. Рабби Яаков-Йосеф из Полонного// Лехаим, №№ 1, 2, 3 за 2009
 

Перевод с иврита Мордехая Гринберга

 

Хасиды у могилы рабби Якова-Йосефа в Полонном
 

Рабби Яаков-Йосеф а-коен был отпрыском знатного еврейского рода, потомком видных авторитетов традиции: среди его предков были каббалист рабби Шимшон из Острополя, каббалист и автор книги «Йесод Йосеф» рабби Йосеф Кац, а также составитель «Тосафот Йом Тов» рабби Йом Тов Липман Геллер.

Атмосфера дома, где рос рабби Яаков-Йосеф, была проникнута духом Талмуда и каббалы, этих двух основных сфер еврейской учености, и мальчик проявлял исключительные способности как в «пильпуле» – принятом в те времена способе изучения Талмуда, так и в глубинных каббалистических изысканиях. Но если в детстве он не отдавал особого предпочтения ни одной из этих областей, то, повзрослев и сформировавшись как личность, он явно предпочел изучение каббалы, в особенности лурианской. Впоследствии он вывел для себя определение, согласно которому «явная часть Торы является телом, а скрытая – каббала – душой».

Неизвестно, у кого он учился до встречи с Бааль-Шем-Товом: в своих сочинениях он часто упоминает разных раввинов своего поколения, но никто, кроме Бешта, не удостаивается титула «мой учитель» или «мой наставник», хотя и встречаются обобщенные высказывания типа «так слышал я от моих учителей» и т. п.

1.

Рабби Яаков-Йосеф рано прославился глубокими талмудическими познаниями и был приглашен раввином в Шаргород. В тех же краях уже действовал Бешт – кочуя из города в город, он «творил чудеса», раздавал талисманы и самодельные лекарства. Подобного рода люди странствовали в ту пору часто и не привлекали к себе особого внимания, оттого и к Бешту поначалу относились спокойно. Однако ситуация изменилась, когда стало ясно, что он не только «врачует», но и поучает народ, указывая такой путь служения Б-гу, который отличается от принятого. Тогда-то и начали раздаваться протестующие голоса недовольных раввинов. Одним из главных противников Бааль-Шема выступил рабби Яаков-Йосеф. Странствуя, Бешт неоднократно посещал Шаргород, но городской раввин не только не соглашался на встречу с «чудотворцем», но и всячески старался умалить его влияние на народ. Бааль-Шем-Тов, напротив, искал возможность завоевать сердце раввина или, как говорят хасиды, «приподнять его». И вот как-то раз, придя рано утром в синагогу на молитву, рабби Яаков-Йосеф обнаружил, что в здании нет никого, кроме служки, который объяснил, что вся община столпилась на площади, окружила Бешта и слушает его. Пораженный раввин решил узнать поближе, что же представляет собой этот проповедник, и пригласил Бааль-Шема к себе. С тех пор рабби Яаков-Йосеф стал одним из его ближайших и любимых учеников, хотя до поры до времени их отношения оставались тайной для горожан, поскольку большинство из них, следуя недавним указаниям самого же раввина, были настроены против хасидизма и Бешта.

 

Неудивительно, что, когда факт превращения раввина в хасида стал общеизвестным, рабби Яаков-Йосеф подвергся нападкам, кульминацией которых стало изгнание его из Шаргорода. Это произошло в пятницу, незадолго до наступления субботнего покоя, и беглецу пришлось искать пристанища в одной из окрестных деревень. Случившийся неподалеку Бешт «прозрел» беду своего друга и сказал товарищам: «Надо поехать в такую-то деревню, ибо я знаю, что он пребывает в великой печали. Проведем там субботу и развеем его тоску».

Некоторое время спустя рабби Яаков-Йосеф был избран раввином Рашкова, а вскоре после того – Немирова, где он уже открыто начал вести хасидский образ жизни и проповедовал хасидизм при поддержке большинства еврейского населения города. Со временем он стал известен как один из столпов хасидизма и приобрел славу «чудотворца». Легенда гласит, что однажды своей молитвой он спас город от нашествия татар[1].

Хасидские летописи доносят до нас распорядок его дня в те годы: «По целым дням он занимался изучением Торы, облачившись в талит и тфилин. Еще до завтрака он заканчивал ежедневный урок в семь листов Талмуда и не прерывал учение даже во время еды. После трапезы он ложился немного отдохнуть, но очень скоро просыпался и продолжал занятия до молитвы минха. Штудии продолжались и в темное время суток – не проходило ночи, включая субботние и праздничные, когда бы он не вставал в полночь, чтобы продолжить учебу». Он также активно исполнял заповедь о выкупе пленных и давал пожертвования, тогда как сам жил весьма стесненно, хоть и был неприхотлив. О его религиозном экстазе свидетельствовали: при молитве и исполнении заповедей тело рабби дрожало от напряжения. Он часто говорил, что «легче осмыслить десять оттенков талмудического высказывания, чем один раз по-настоящему помолиться Шмоне эсре».

О том, как истово он молился, можно судить по такому преданию. Рассказывали, что случилось рабби Зусе из Аниполя, ученику Межиричского магида, молиться в некой синагоге, и он почувствовал, что его молитва была в тот раз необычно чистой и проникновенной, подобно молитве Бааль-Шем-Това. Рабби Зуся был изумлен и стал доискиваться причины этого происшествия. Оказалось, что на том самом месте в синагоге в свое время сидел и молился рабби Яаков-Йосеф.

Будучи приверженцем лурианской каббалы, предписывающей истязание плоти, рабби Яаков-Йосеф проводил много времени в постах, вопреки тому, что хасидизм не признает подобной практики. Он постился каждый день до захода солнца, а раз в месяц не притрагивался к пище целую неделю. Он считал, что материя и дух несовместимы, и одна живет за счет другого. Поэтому его кредо гласило: «Желающий жить да умрет. Пост и аскеза – залог жизни в этом и будущем мире». Тогда он еще не проникся одной из основополагающих идей хасидизма и не признавал, что тело и душа могут жить в гармонии, дополняя друг друга и используя материю в служении Г-споду.

Бааль-Шем-Тов резко порицал ученика за аскетизм и послал ему письмо следующего содержания:

Возлюбленному моему, любимцу души моей, великому светочу, горы сворачивающему, венцу поколения, известному своим благочестием, совершенству мудрости, творящему необычайное, человеку, который ближе сердцу моему, чем брат родной, господину Йосефу а-коену.

Получив твое письмо, я увидел в первых строках, что ты считаешь, будто обязан поститься, и воспротивилась душа моя, прочтя слова эти. Заклинаю тебя ангелами небесными и именем Пресвятого, дабы не вводил ты себя в сию опасность. Ведь все это – от грусти и меланхолии, а Б-жественное присутствие снисходит не посредством печали, а лишь посредством радости исполнения заповедей, как я уже неоднократно тебе говорил, и да пребудут слова мои на сердце твоем.

А насчет мыслей, приводящих тебя к такому состоянию, дам совет, и да пребудет Всевышний с тобою, муж доблестный: каждое утро в час учебы прильни к буквам Торы в служении Творцу, да будет благословен Он и имя Его, и тогда силы суда будут «исправлены» в корне своем, и ослабят свои оковы, наложенные на тебя. А «от тела своего не отказывайся», не дай Б-г поститься больше, чем это положено и потребно. И если послушаешься голоса моего, пребудет с тобою Всевышний. Здесь я заканчиваю и прощаюсь. Исраэль Бешт.

Судя по письму, рабби Яаков-Йосеф не был уверен в правильности своего поведения и искал совета. С одной стороны, собственная привычка и влияние наследия рабби Ицхака Лурии, с другой – Бешт и хасидизм. Выразив свои сомнения в письме к Бааль-Шему, он получил ясный и однозначный ответ, который, несомненно, повлиял на него в пользу хасидского подхода.

Со временем он во всем начал следовать Бешту. Учитель, со своей стороны, сознавал величие ученика и понимал, как много тот может дать хасидскому движению. Когда рабби Яаков-Йосеф решил перебраться в Страну Израиля, Бешт отговорил его, рассчитывая на помощь в распространении своих идей. Вот отзыв о нем Бешта в письме шурину, рабби Аврааму-Гершону из Кут: «Деяния его желанны Всевышнему, и все его действия подчинены Б-жественной воле». Предание гласит, что Бешт как-то сказал: «Владыка мира! Не за свои деяния буду я просить у Тебя удела в будущем мире, а за то, что я дал Тебе такого Йоселе!» Даже рабби Борух из Меджибожа, который, как известно, резко высказывался почти обо всех цадиках, с похвалой пишет: «Известно мне, что раввину из Полонного являлся магид (вещающий ангел), который обучал его, но мой дед Бешт распознал, что этот магид не из тех, что сказывают истину. Он изгнал того магида и дал ему взамен другого, истинного». А Магид из Межирича, рабби Дов-Бер, друг рабби Яакова-Йосефа, пишет, что к тому приходил сам пророк Элияу, и даже более глубокие ступени откровения были явлены ему. Из всего вышесказанного мы можем понять, как уважали и ценили рабби Яакова-Йосефа учитель и друзья.

2.

Седьмого числа месяца сиван 5520 (1760) года умер основатель хасидизма рабби Исраэль Бааль-Шем-Тов. Его сын, рабби Гирш[2], не обладал качествами, требуемыми для того, чтобы занять место отца. Тогда последователи Бешта выбрали из своей среды Магида – рабби Дов-Бера из Межирича. Старейший из учеников, рабби Яаков-Йосеф был обойден, так как по складу характера являлся скорее ученым и не обладал талантом вести за собой массы. Кроме того, его отличало еще одно неподходящее качество: суровость и нетерпимость; его раздражала каждая мелочь, идущая вразрез с его намерениями. Людская молва сохранила такой портрет: гневное выражение лица, строгий взгляд, брошенный из-под густых, низко нависающих бровей, обращал в бегство всякого, кто его удостаивался. Молодому движению, которое хотело разрушить крепость старого раввинизма и на его месте возвести новое здание хасидизма, требовался лидер, наделенный харизмой и могущий силой слова привлекать сторонников. Таким человеком оказался рабби Дов-Бер, и его резиденция в Межириче отныне стала для хасидов местом паломничества. Вначале рабби Яакова-Йосефа глубоко оскорблял такой поворот вещей, и он часто возмущался прилюдно, но вскоре, посетив Межирич, смирился и сказал: «Я вижу, что после смерти Бешта Шхина взяла свою котомку и, покинув Меджибож, решила осесть в Межириче».

С тех пор он забыл всякую неприязнь к Магиду и стал его близким другом. Оба почувствовали, что, именно объединив усилия, они смогут укрепить хасидизм и превратить его в истинно народное и развивающееся движение. Они положили воплотить в жизнь известное утверждение Бешта, которое, как тот сообщал в письме рабби Аврааму-Гершону из Кут, было услышано им от самого Машиаха. «Поднявшись на небеса», Бешт задал Машиаху вопрос: «Когда же Господин явится?» В ответ прозвучало: «Когда разольются источники твои повсюду!» Этот девиз, в котором отразилась надежда на избавление еврейского народа и был намечен путь к осуществлению всех его чаяний, друзья воплощали каждый по-своему. И если рабби Дов-Бер использовал свой ораторский дар, зажигая сердца проповедями, то орудием рабби Яакова-Йосефа стал литературный талант. Он записывал поучения Бешта, стараясь не упустить ни буквы, ни мысли из слов учителя, и давал к ним четкие, доступные пояснения, раскрывая и расширяя тему. Вскоре его признали наиболее квалифицированным знатоком учения и идей Бааль-Шем-Това, и многие обращались к нему с просьбой истолковать или прояснить те или иные положения хасидской мысли. Предание, восходящее к одному из учеников Межиричского магида, рабби Ейве, гласит: «Когда он [рабби Яаков-Йосеф] толковал слова Бешта, уста его были подобны факелу и вокруг бушевал огонь. Тело его воспаряло над кроватью на высоту нескольких ладоней, и вещал он так, как Моше на горе Синай, а вокруг сияли молнии и грохотал гром». В ряде случаев он предпочитал не объяснять слова учителя, а просто отвечал: «Так слышал я из уст учителя моего слово в слово, и книга – не место это пояснять» – или цитировал стих Писания (Мишлей, 25:2): «Слава Всевышнего – скрывать дело». С целью разъяснения хасидских идей он, помимо слов Бешта, использовал в своих трудах цитаты из классических еврейских книг: «Море невухим»[3], «Ховот а-левавот»[4], «Мивхар пениним»[5], «Сефер а-икарим»[6], «А-Акеда»[7], «Хесед ле-Авраам»[8], «Олелот Эфраим»[9], труды Рашаля[10], Альшейха[11], рабби Ицхака Лурии, рабби Хаима Виталя и Маарама Шифа. В качестве авторитетов упоминались также мудрецы последних поколений: Моариль Гусятнер, Моаран из Косиора, Моаран из Городка, рабби Менахем из Бер, рабби Шабтай из Рашкова и т. д. Его сочинения изобиловали также притчами и афоризмами.

В 1770 году в Полонном умер раввин Йеуда-Лейб, прозванный Обличителем, и рабби Яакову-Йосефу предложили занять его место. Он с радостью согласился, поскольку городок находился недалеко от основных центров хасидизма на Волыни и Подолье. Однако еще один хасидский раввин претендовал на эту вакансию – рабби Яаков-Йосеф, по прозвищу Реб Ейва, из Острога. Легенда гласит, что Бешт явился к рабби Ейве во сне и сообщил, будто на Небесах решено, что в раввинском кресле Обличителя воссядет Яаков-Йосеф. Спящий возразил и напомнил, что именно так его и зовут, однако Бешт ответил, что правильный Яаков-Йосеф должен быть коеном, и тем самым все сомнения разрешились. С тех пор и до наших дней имя рабби Яакова-Йосефа прочно связано с Полонным. Там он целиком сосредоточился на хасидизме и каббале и приобрел имя столь достославное, что даже великий сефардский мистик, прежде считавший каббалу своей вотчиной, обратился к нему с письменной просьбой разрешить некий сложный вопрос.

Так и работали два друга над распространением идей Бешта: один сидел, затворившись в комнате, собирал материалы, корпел над источниками, составляя первые книги по хасидизму, другой ораторствовал перед массами, рассылал посланников во все концы земли, собирал приверженцев, неся в мир новый свет. Но недолго длились спокойные дни – из Вильны, столицы литовского еврейства, главной обители раввинизма, на хасидов двинулась гроза. Хасидизм, который превознес сердце над разумом и предпочел мысль действию, встретил жестокий отпор со стороны раввинов Литвы, специализировавшихся в логических упражнениях над Талмудом и выводивших целые алахические кодексы из каждой буквы Писания. Восьмого дня месяца нисан 5532 (1772) года во всех синагогах был оглашен херем: хасидизм и его последователей публично предали анафеме. Этот акт отлучения хасидов был санкционирован высшими раввинскими судьями Вильны во главе с Виленским гаоном. В большой виленской синагоге зажгли тысячи свечей и под трубный звук шофара зачитали во всеуслышание слова херема, а списки с него разослали по всем крупным городам Литвы. С тех пор для хасидов настали черные дни гонений и унижений, но рабби Яаков-Йосеф упомянул о тех событиях более чем лаконично: «Случилось в среде служителей Г-спода, когда страдали именно те, кто наиболее предан Б-гу».

Молодое движение оказалось в бедственном положении – не успев окрепнуть, оно подверглось остракизму. Вскоре после оглашения херема, 19 кислева 5573 (1773) года, умер рабби Дов-Бер, Межиричский магид, и хасиды лишились талантливого руководителя, наследника Бешта, сумевшего увлечь новым учением тысячи евреев. Противники хасидизма увидели в этой смерти знак Б-жий и признание правильности своих претензий к хасидизму, на их улицах царили праздник и веселье, а среди хасидов – грусть и уныние.

Митнагеды хорошо знали рабби Дов-Бера, но рабби Яаков-Йосеф был известен лишь немногим. Они и не подозревали, что, закрывшись у себя дома, один из хасидов втайне готовит страшное оружие, которое, начав разить, превратит гонителей в гонимых, и свершится возмездие. Мы уже говорили: ораторский талант не был сильной стороной рабби из Полонного, но даром письменного слова он был наделен в высшей степени и смог использовать свои способности для спасения хасидизма от разгрома. Он нанес хулителям ответный удар и стал основоположником хасидской литературы.

 

3.

Говорят, чтобы построить храм, надо разрушить прежний. Рабби Яаков-Йосеф выразил ту же мысль такими словами: «Хороший врач, желая полностью излечить больного, сначала должен вскрыть раны и язвы, и лишь потом начинать лечение. То же касается наставления человека на путь истинный: кто хочет исполнить заповедь «возлюби ближнего своего», должен вскрыть язвы грехов его, а лишь тогда тот излечится». Он и сам действовал по этой схеме – прежде чем вести народ дорогой бештовского хасидизма и исправлять деяния поколения, начал «вскрывать раны», разрушая старый храм, от которого не оставил камня на камне, развенчивая кумиров и не взирая на лица. Со скрупулезностью хирурга он «разобрал по косточкам» всех авторитетов последнего поколения и всех вождей предыдущих времен и не забыл никого: ни раввинов, ни проповедников, ни меламедов, ни канторов, ни старост. С сокрушением он писал: «Глаза наши видят раввинов и знатных представителей общин, про деяния которых даже писать стыдно». Одной из основных бед поколения он считал «чрезмерное обилие предводителей»: каждый хочет называться «главой» и указывать путь.

Он рисует общую картину, в которой критически отражает нравы раввинов того времени: «Эти раввины – “молодые лисы, портящие виноградники” (Шир а-ширим, 2:15), они работают ради наживы и подобны незрелым юнцам. <…> Поначалу они ходили по деревням, чтобы наблюдать [за исполнением Закона] и помогать людям; они разрешали себе брать подношения за потраченное время и потерю возможности найти постоянную работу. Теперь же, когда поколение измельчало и опустилось, пользы от них никакой, а в деревнях они появляются только с целью собрать подарки». Все, что их интересует, это талмудические баталии и деньги, «язвят друг друга жалами языков своих, дабы показать остроту ума и доказать, что они умнее прочих», каждый кичится собой и заявляет: «Я главнее и мудрее». Раввины «обхаживают богатых, и те потеряли всякое уважение к учености». С горькой иронией рабби Яаков-Йосеф пишет, что «когда-то мудрецы, изучая Тору и выполняя заповеди, приближались к Б-гу. Если им и приходилось вещать перед толпой, перед простолюдинами, духовная дистанция между ними была подобна расстоянию между западом и востоком, оттого им приходилось снимать с себя одеяние святости и облачаться в одежды простые и низкие, дабы иметь хоть что-либо общее со слушателями… И лишь посредством этих мирских одеяний они могли установить связь с народом, толковать людям Тору, законы и наставления, а слова их находили отклик в сердцах, и люди приближались к Б-гу. Так было прежде, но в наших поколениях всего этого не требуется: у них [раввинов] и так слишком много общего с простым людом».

Принятый в раввинизме стиль изучения Торы тоже вызывал его нарекания. Он ценил и почитал исключительно духовность, говоря что «душа, заключенная в буквах, является связующей силой [между духовным и материальным миром], это есть чистый, девственный свет, вглядываться в который нам строго запрещено, дано только знать о нем и верить в его существование». Он говорил: «Суть Торы не в процессе учения как таковом, а в том, чтобы посредством Торы прильнуть к Его великому и святому Имени, что и является основной целью всего сущего». Изучение Торы должно вестись «в трепете и любви, ради славы Его», но «если учащийся намерен лишь прославиться и возвеличиться с помощью Торы, она станет причиной его падения». Разумеется, он был против казуистики пильпуля, господствовавшего в раввинизме способа изучения Талмуда путем хитроумных логических построений, и против хилуким, принятого в те времена поиска тончайших нюансов в законах. «Среди раввинов распространилась язва, – жалуется рабби Яаков-Йосеф, – во время самых важных проповедей в году, в Шабат а-гадоль (субботу перед праздником Песах) и в Шабат шува (субботу между Новолетием и Судным Днем), вместо того, чтобы показать народу, как можно усовершенствовать служение Б-гу, они занимаются отвлеченными рассуждениями и толкованиями с целью продемонстрировать остроту собственного ума и широту своих познаний». С иронией он толкует стих Торы (Шмот, 6:12) «ведь сыны Израиля не слушали меня»: «Изучающие Тору не слушали меня, когда я призывал их очистить помыслы свои. Школяры чем больше учатся, тем выше становятся в глазах своих, считая, что они выучили все, что требуется, хасиды же чем больше учатся, тем становятся скромнее».

Описывая современных ему меламедов (т. е. учителей первых лет обучения), он и тут не скупится на критику: «Чем целый год потеть, работая с учениками, им легче потрудиться несколько недель над тем, чтобы понравиться родителям мальчиков, тогда весь год можно особо не стараться».

Рабби Яаков-Йосеф находит изъяны во всех еврейских представителях эпохи. В общих чертах он рисует такую картину поколения: «мудрецы и люди Б-гобоязненные, называвшиеся “главой общества”, оказались внизу; мудрость книжников прогнила, а Б-гобоязненные презираемы, юнцы обижают стариков, а неотесанное простонародье правит, опираясь на силу мошны». C теми, кто ищет чистоты и праведности, вечно воюют. Никто не может противостоять падению нравов; нет человека, занимающегося спасением поколения, всюду мерзость, а в молитве, основе служения, небрежение особенно значительно: «Все авторитеты на протяжении поколений писали, что шлиах цибур (кантор, ведущий молитву) должен быть лучшим представителем общества, а сейчас выбирают худших. <…> Пока кантор выводит мелодии, все остальные болтают о пустом, прерывая молитву в местах, где это запрещено, и тем причиняют вред его душе и своей». Уже по этим отдельным высказываниям мы видим, насколько презирал рабби Яаков-Йосеф порядки, принятые в том поколении и публично порицаемых им предводителей народа.

 

[1] Как известно, одним из поводов к русско-турецкой войне 1735–1739 годов послужили набеги крымских татар на Украину, которые спорадически продолжались и после окончания войны.

[2] О сыне Бешта, Цви Гирше, почти ничего не известно, и потомки основателя хасидизма ведут родословие от его дочери Адели: ее сыновья, рабби Моше-Хаим-Эфраим из Судилкова и рабби Борух из Меджибожа, а также ее внук, рабби Нахман из Брацлава, создали самостоятельные школы хасидизма.

[3] «Море невухим» – философский трактат Рамбама.

[4] «Ховот а-левавот» – первый известный еврейский труд по этике, автор – рабби Бахья ибн Пакуда (1050–1120).

[5] «Мивхар пениним» – этический трактат, перевод с арабского, приписывается Шломо ибн Гвиролю (1021–1058).

[6] «Сефер а-икарим» – философский трактат об основах веры рабби Йосефа Альбо (1380–1444).

[7] «А-Акеда» – пространный философский комментарий на фрагменты из Торы рабби Ицхака Араме (1420–1494).

[8]  «Хесед ле-Авраам» – каббалистический труд, комментарий на книгу «Зоар», автор – рабби Авраам Азулай (1570–1644).

[9] «Олелот Эфраим» – сборник проповедей рабби Эфраима-Шломо Лунчица (1550–1619), автора книги «Кли якар».

 [10] Рашаль, или Маарашаль, – рабби Шломо бен Йехиэль Луриа (1510–1573), один из поским, комментатор Талмуда и каббалист.

[11] Рабби Моше Альшейх (1508–1600?) – мистик, философ, его комментарий к Торе уделяет большое внимание основам этики и воспитания. Основную часть жизни провел в Цфате.

 

4.

Рабби Яаков-Йосеф не оставил камня на камне от крепости раввинизма и разнес в пух и прах казуистический метод его учения. Он расчищал место, чтобы взрастить хасидизм, а бразды правления передал цадикам.

Он смотрел на весь необъятный материальный мир через призму духовности: в любой материи, в любой вещи он видел ее душу, ее Б-жественность. “Все в глубине своей несет искры Шхины, Б-жественного присутствия, как сказано (Теилим, 103:19): „И царствие Его владеет всем„. Нет ничего, что было бы оторвано от Него, царствие Его владеет всем, и все есть простое единство, как черепаха, панцирь которой растет из нее самой. Но тайна эта открыта не всем, а лишь возвышенным, коих немного”. И еще в том же духе: “весь видимый мир – не более чем обман зрения, на самом деле все есть сущность от сущности Его. <…> Есть несколько одеяний и покрывал, за которыми прячется Всевышний”. Он высказывался и совсем афористично: “Природа есть Шхина”. Она, Шхина, витает и обитает в этом громадном теле – видимом материальном мире, который является “престолом духовности”, поскольку “ни одно материальное тело не может существовать без духовной составляющей – своей души”. Названия вещей, на его взгляд, определяют их духовную основу: “духовное в еде зовется „хлебом„, а в платье – „одеждой„”. С той же позиции рабби Яаков-Йосеф рассматривал и человека, в частности еврея. “Человеческое тело – не более чем платье человека, – писал он, – и только душа в нем называется человеком”. Этот взгляд он распространял и на народ Израиля в целом: “Подобно тому как тело человека, состоящее из 248 органов и 365 сухожилий, является всего лишь оболочкой, а не самим человеком, и только душа его (точнее, три составляющие души: нефеш, руах, нешама) и есть человек, так и в народе Израиля есть тело из 248 органов и 365 жил, а праведники – его душа, жизненная сила поколения”.

Здесь вырисовывается основная концепция хасидизма по рабби Яакову-Йосефу: простой народ сам по себе не имеет значения, “простой народ – неплодоносное дерево”, “эрев рав, т. е. сброд многочисленный”. Народ – это неодушевленный материал, не имеющая жизненных сил субстанция; возможность его существования зависит только от души – цадика. Цадик – “основа мира”, глубина, “внутренняя часть сущего”, он – “душа и витальность мира, а остальные люди подобны органам тела, обволакивающим душу”. Цадик – это “сердце мира, а другие люди – части тела, черпающие жизнь из сердца, это канал, по которому животворящий поток исходит из источника жизни и поступает к остальным органам – людям его поколения”. Следовательно, цадик является посредником между народом и Б-гом, подобно “Моше, который был посредником между Израилем и Святым, да будет Он благословен”. Оттого народ должен приблизиться к цадику, связать себя с ним узами, потому что лишь тогда у него есть шанс “обрести духовную составляющую”. С помощью цадика у человека появляется реальная возможность выполнить задачу своего существования, ради которой он был создан, – “подчинить материю духовности и освятить Имя Всевышнего”, что и есть “верх совершенства”.

Средство же, которым человек может привязаться к цадику, – это вера. Он должен полностью и безоговорочно верить в праведника и исполнять все, чего тот потребует. “Надо верить в цадика абсолютной верой и не пытаться подвергнуть анализу его действия или оценить его поведение, а если увидишь, что он прибегает к скверным качествам, например ко лжи и т. п., не презирай его, ибо он использует их ради служения Небесам. <…> И помни: если ты привязан к цадику, ты привязан к жизни, то есть к Самому Всевышнему”. Цадик “полностью сливается со Всевышним, и они как бы становятся одним целым”, поэтому тот, кто привязался к цадику, “привязан непосредственно к Б-гу”.

Рабби Яаков-Йосеф предостерегает: “Привязанность к цадику не должна поддерживаться ради материального – чтобы тот попросил для тебя достатка и т. п., а ради духовного”. Духовность толпы несовершенна: “на простонародье, не сознающем величия и важности Торы, изучение Торы, молитва и ярмо заповедей лежат тяжким грузом, и соблюдают они законы и предписания по привычке – как обязанность, от которой не освободиться”. Простой еврей, “даже когда он занят духовным, молитвой например, помыслы его обращены к материальному, к делам мирским”. Исправить все это можно, только обретя связь с цадиком, когда “молитва простонародья соединяется с молитвой избранных, – это связь души с телом”, поскольку “материальное не может подняться кверху и быть услышано там без того, чтобы соединиться с духовным, и тогда вместе с духовным будет услышано и материальное”. Но понятно, что, даже поддерживая связь с цадиком, нельзя полагаться только на него: человек и сам должен пытаться приподняться над собой и достичь высот, так же как лучше, “когда народ не полагается на героя, а сам способен воевать”.

 

Цадик всю свою жизнь занимается духовными материями и не может обеспечивать себя всем необходимым – это должна взять на себя его паства. “Простонародье, поддерживающее и обеспечивающее цадика, называется „несущими ковчег„”, и при таком распределении ролей могут существовать обе части общества – духовная и материальная.

Что представляет собой цадик? Как человек достигает такого уровня, что его влияние воздействует на все поколение? Каковы должны быть поступки человека, которого хасидизм провозгласил посредником между “Б-гом и Шхиной”, т. е. между Б-гом и Его присутствием в материальном мире? Каковы особенности “высшего человека, живущего над природой”? Рабби Яаков-Йосеф отвечает на эти вопросы так: цадик “все свое время проводит над Торой, в молитве и тшуве (т. е. покаянии), заботясь о душе и духовном”. Он тщательно и с радостью исполняет заповеди, за что прозван “живым”, от него “исходят слова Торы и поучение, ведь все заповеди, даже связанные с речью, такие, как молитва, изучение Торы и благословения, не более чем оболочка, одеяние, и необходимо постоянно направлять в них духовную основу и насыщать светом Бесконечного, которые и даруют им жизнь”. Он не устает повторять: “внешняя, явная оболочка еще не есть Тора, только глубинный духовный смысл есть Тора”, и добавляет: явная часть Торы называется “Торой человека”, а ее внутренняя, скрытая часть называется “Торой Б-га”, направить и раскрыть которую способен только истинный цадик.

Рабби Яаков-Йосеф видит в цадике, держащем в своих руках все блага неба и земли и влияющем на весь мир, смысл всего сущего и призывает всех праведников на войну против йецер а-ра, злого начала в человеке. Сердцем он чувствует, что йецер а-ра изо всех сил пытается разобщить цадиков, чтобы те “не вышли против него единым фронтом”: там праведник умирает раньше времени, в других случаях “цадики и великие скитаются по бездорожью и не имеют сил вести реальную борьбу”. Сокрушаясь, он взывает к современникам: “Не на кого нам положиться, кроме как на вас – стоящих с нами здесь и сейчас, дабы вместе выйти на битву”.

5.

Рабби Яаков-Йосеф предписывает евреям приблизиться к цадику и полностью положиться на него, но также указывает, что и цадик, в свою очередь, обязан поддерживать связь с паствой. Ведь “как тело не может без души, так и душа не может без тела”. Духовное состояние праведника во многом зависит от народа, поскольку “недостатки народа сказываются также на цадике. <…> Весь мир – лестница, подножие которой – простой народ, а вершина – мудрецы, как сказано в Торе (Берешит, 28:12): „вершина ее достигает небес„. И так как они – части одного целого <…> „ангелы Б-жьи„, т. е. праведники, которые не пренебрегли своими обязанностями и исполняют свою миссию, „поднимаются вверх„. И если поколение следит за своими поступками, главы того поколения могут подняться выше <…> а если, не дай Б-г, наоборот, – могут „спуститься„. Как говорили мудрецы, Шмуэль Малый был достоин того, чтобы на нем покоилась Шхина, но поколение того не заслуживало. Ведь голова человека, спустившегося в яму, тоже опускается, а поднявшегося на гору – тоже поднимается”.

Из всего вышесказанного следует, что цадик должен общаться с народом и пытаться “возвысить его”. Для этого иногда ему самому приходится спуститься на очень низкую ступень, так как “чтобы поднять толпу наверх, сначала надо к ней присоединиться”. И поэтому цадик порой должен приобрести некую грубую черту характера, дабы иметь нечто общее с простонародьем.

 

“Притча о царском сыне, которого отец послал в деревню, чтобы тот, увидев всю тяжесть положения простого народа, больше ценил жизнь во дворце и близость родителя. Но сын, пожив некоторое время среди селян, полностью перенял их образ жизни: стал довольствоваться малым, носить их грубую одежду, жить их интересами и в конце концов забыл отца и свое прежнее положение. Обеспокоенный отец послал одного из своих министров, чтобы образумить царевича, но тот вернулся ни с чем. Тогда был послан более мудрый и искушенный министр. Этот оделся по-деревенски, поселился рядом с царским сыном и завел с ним дружбу. Он перенял все местные привычки – так же говорил, жил и общался с людьми. Постепенно их дружба окрепла, царевич начал прислушиваться к словам министра и через какое-то время снова вернулся во дворец”. С помощью этой притчи рабби Яаков-Йосеф объясняет, почему цадик обязан подвергать свою душу опасности, “приобретать на время грубые качества грешников” и даже использовать такие “ядовитые снадобья, как ложь – оружие йецер а-ра”. В этом вопросе он как бы признает, что “цель оправдывает средства”.

Цадик, конечно, не горит желанием идти на такой шаг, опасаясь, что не сможет вернуться на свой прежний уровень и впадет в грех, но “Всевышний стоит над ним и охраняет от возможного отрицательного влияния, которое иногда возникает при общении с толпой”. В то же время связь цадика с народом должна быть проникнута любовью: он должен “искать любви простых людей, даже невежд”, относиться к ним, как “мать к сыну, и, жалея, обращать их к добру”.

И если материальное и духовное единение цадика и простонародья оказывается прочным, праведник приносит великую пользу не только в этом мире, где он направляет и наставляет свою паству, но и в будущем мире, где “душа праведника пройдет по дороге к вратам ада и уведет оттуда направляющиеся к ним души так же, как он делал это с людьми при жизни”.

Из приведенных рассуждений рабби Яакова-Йосефа видно, как настойчив он был в своих стараниях принизить воспитательную роль раввинов, мечтая заменить их цадиками, которым он жаждал передать власть над еврейскими душами. Но была еще одна важная сфера, которую он хотел перекроить по-своему, – нравственная проповедь, исходящая из уст “обличителя”. В те времена еврейские проповедники имели значительное влияние на мысли и поступки людей. Перед глазами рабби Яакова-Йосефа стоял живой пример идеального, как ему казалось, проповедника – образ его покойного друга, Обличителя из Полонного. Именно такими людьми он хотел заменить существующий институт записных ораторов.

Рабби Яаков-Йосеф не раз подчеркивал значимость наставника и наставления: “Человек должен не только работать над собой, но и совершенствовать других”, а делается это посредством назидания и наставлений, ведь “когда в мире звучит назидание, в нем пребывает благословение”. И еще: “Лучшее снадобье для тела и души – слушать и воспринимать наставления мудрецов, ведь они лучшие врачеватели души”. Но назидание должно быть подано в мягкой форме, ведь “где нет любви и мира, там нет места наставлению”. Он резко выступает против проповедников, “служащих обвинителями собственного народа”, против тех, кто “подробно перечисляет грехи всех присутствующих и тем пробуждает обвинения против соплеменников. Взывающий к суду – умножает грех”. В идеале назидание должно даваться в легкой и доступной форме, без замысловатых притч и экивоков и без гневных нападок. “Сказано в Писании (Йешаяу, 55:1): „каждый страждущий – идите к воде„ – т. е. к прозрачному наставлению, а „у кого нет желания„ – лишь для такого надо прибегать к притчам”. Он считает неспособность воспринимать назидание в прямой форме признаком душевного нездоровья, ведь “здоровый человек для утоления жажды пьет воду, а больному требуется вино или молоко. Точно так же человек, здоровый духом, с наслаждением пьет слова назидания, а страдающему недугом души сладкое кажется горьким, вот для него и приходится облекать поучение в рассказ или притчу, дабы подсластить кажущуюся горечь”.

Сам “обличитель” должен быть скромен и не походить на тех, кто “в проповеди пытается показать широту своих знаний и остроту ума, чтобы снискать себе громкую славу”. Проповедник должен уметь распознать характер человека и каждому дать наставление, сообразное с его наклонностями. Например, когда наставляешь сведущих в Торе, “приведи им какое-нибудь мудрое толкование и лишь потом начни поучать, даже если это покажется тебе проявлением нескромности; поступай так, ведь иначе они не станут слушать твои слова”. Для людей простых надо выбрать совсем другой стиль проповеди, к скромному и тихому требуется свой подход – такого призывай очистить свои помыслы и сделать праведными дела. “Человека шумного, который при служении гамом привлекает к себе внимание, призови совершать какие-либо публичные действия. Ведь уже нашему учителю Моше было сказано (Шмот, 19:3): „Так скажи дому Яакова и возвести сынам Израиля„ – чтобы с каждым он вел себя соответственно его характеру и душевным качествам”.

 

6.

На пути служения Всевышнему рабби Яаков-Йосеф направляет нас дорогой бештовского хасидизма. Подобно своим предшественникам, он считал, что “человек создан в этом мире, чтобы готовиться к будущему миру” и что “цель человека – служить храмом Б-гу”. Отличие состояло в понимании средств достижения этой цели: что есть истинное служение, посредством которого человек сможет прийти к Б-гу? Ответ рабби Яакова: “Цель всего сущего – слиться со Всевышним, прилепиться к нему душой”. А приходят к этому состоянию посредством веры – только так человек сможет “обрести душу”. Близость к Б-гу может быть достигнута, лишь когда человек обуздает свою материальную сторону: “Душа всегда будет счастлива приблизиться к Творцу, но материя мешает сближению, и только если победишь ее, восторжествует сила разума”.

Однако власть над своей физической составляющей не достигается истязанием плоти или отказом от чувственных наслаждений. “В человека при его сотворении было заложено соблюдение Торы и заповедей так, чтобы он жил ими, а не умерщвлял себя. <…> Посты и аскеза повергают человека в печаль, а приближение ко Всевышнему достигается только радостью”. Таким образом, рабби Яаков-Йосеф полностью принимает оптимистический подход хасидизма, отвергнув пессимизм лурианской каббалы, который так сильно влиял на него в юности, что Бешту пришлось остеречь его в процитированном выше письме. Когда он говорит об “обуздании материи”, имеется в виду ее освящение, преображение материального в духовное. “Даже когда ты занимаешься повседневными делами, мысли твои должны быть направлены на глубинный смысл учения Торы”. Материальное должно служить средством достижения духовного ради служения Творцу: “Человек должен есть, пить и наслаждаться, чтобы быть радостным, и тогда он сможет прильнуть ко Всевышнему. <…> Только наивные простаки думают, что можно служить Б-гу исключительно занятиями Торой и молитвой, на самом деле „царство Его властвует над всем„ (Теилим, 103:19), и даже самая грубая материя необходима в вышних. <…> Как требуется кавана (т. е. душевное стремление и настрой) в действиях духовных: молитве, изучении Торы, исполнении заповедей, и главное назначение человека – труд по выявлению и сбору искр Б-жественного света (рассыпанных в материальном мире с момента так называемого разбития сосудов при сотворении мира), так же она нужна и при совершении повседневных действий – еды, питья и работы”. В том же ключе он толковал талмудический рассказ о рабби Шимоне бар Йохае и его сыне, рабби Эльазаре: “Вначале они считали, что служение заключается только в молитве, занятиях Торой, посте или покаянии и т. п., и потому, увидев людей, поглощенных повседневными делами, возмутились: „Оставляют они жизнь вечную и занимаются жизнью преходящей?!„, чем пробудили силы суда в мире, за что и были отправлены Б-жьим гласом назад в пещеру. Там они осознали, что их наставляют на правильный путь – путь милосердия, путь служения Всевышнему посредством любых действий человека, если только он понимает, что Б-г присутствует и там”. Или, как сказал Бааль-Шем-Тов, “Всевышний хочет, чтобы Ему служили всеми способами”.

Поэтому рабби Яаков-Йосеф отдает предпочтение тому, кто использует в служении все, даже материальные, средства, и ставит его выше того, кто служит Б-гу только посредством Торы и молитвы, ведь первый все время сталкивается с йецер а-ра и побеждает его, а “подчинив левую сторону правой, создает гармонию в высших мирах, что и является целью всего сущего”. Он учил, что надо превращать зло в добро, йецер а-ра в йецер а-тов, врага – в друга, ведь и в злом начале есть частичка Всевышнего, Шхина пребывает и среди клипот (шелухи, внешней оболочки). А тот, кто служит Творцу исключительно посредством Торы и молитвы, не вовлекая в служение свое злое начало, идет только по “правой стороне”, и в его служении нет ни жизненности, ни продвижения вперед.

Поэтому рабби Яаков-Йосеф не одобрял тех, кто, затворившись дома, непрерывно занимался учебой, боясь выглянуть во внешний мир из страха угодить в сети мирской суеты и тем согрешить против Б-га. Он призывал к иному: “Человек не должен приучать себя постоянно заниматься лишь учебой, он должен общаться с людьми, и именно там должна проявляться его Б-гобоязненность, дабы исполнить сказанное „Представляю Б-га перед собой постоянно„ (Теилим, 16:8). Несмотря на то что на первый взгляд он отдаляется от Торы и молитвы, он должен понять, что и там можно найти наставление для себя и возможность служения Всевышнему”. А когда человек сблизится с обычной жизнью и поймет других людей, он сможет не только помогать им и приобщать их к служению, но и для себя извлечь пользу, учась у простых людей и получая уроки жизни. Можно научиться хорошему даже у злодея и из всякой встречи извлечь полезное наставление, например: “если он рано встает на работу, и я должен пораньше вставать ради служения Небесам, если он вкладывает старания, чтобы увеличить оборот в торговле, – я должен вкладывать больше сил в учебу”.

Служение Всевышнему должно быть очищено от каких-либо сторонних соображений: “каждую заповедь надо исполнять ради нее самой, без посторонних мыслей и желаний”, так как “исполнение заповедей и занятия Торой ради чего-то кроме них губят душу”. Добро надо делать ради добра, а не с мыслью о вознаграждении. Сама заповедь и есть награда, и состоит она в том, что Всевышний удостоил человека исполнить Его желание, а нарушение заповеди и есть наказание, как было сказано еще в Мишне (Пиркей Авот, 4:2).

Человек, желающий искренне и незапятнанно служить Б-гу, не должен гнаться за материальным достатком; пусть насыщается хлебом, а не яствами, потому что “когда душа пресыщена материальными наслаждениями, она не воспринимает духовность”.

Один из важнейших способов служения, по мнению рабби Яакова-Йосефа, – молитва. “Молитва высвобождает искры Б-жественного света и называется „работой„, потому что молящийся близок к смерти, когда в жажде прильнуть к духовному он освобождается от телесного”. Главное в молитве – сосредоточенность и настрой, причем всякий день отличается от предыдущего. Ибо это ошибочно, когда человек молится так же, как молился вчера и третьего дня, когда язык его сам по себе произносит слова, голова послушно склоняется в начале славословия Модим, а сердце находится далеко.

Человек должен молиться ради освящения Имени Всевышнего, не ради удовлетворения собственных потребностей, а на благо Шхины. Если он молится только для себя, Шхина плачет: “Отдал Г-сподь меня в руки, из которых я не могу подняться”. Молиться надо радостно, громким голосом, хлопая в ладоши, с жаром и пламенем души, ведь главное – воодушевление. Иначе все это напоминает кузнеца, который, обучив подмастерье своему ремеслу, забыл сказать, что сначала надо разжечь огонь. А так, воспламеняясь во время молитвы, человек сможет раздуть и свою внутреннюю искру.

Рассмотрев и исследовав взгляд рабби Яакова на служение Всевышнему и сближение с Ним, мы приходим к выводу, что с особой взыскательностью он относился не к исполнению заповедей, а к чистоте помыслов и веры, полагая, что “при нехватке веры теряешь всё”. Он считал, что “живущий верой сознает, что все, что случается, происходит под прямой опекой Всевышнего, и тогда нет места ненависти к другому человеку, мир воцаряется между ним и ближними, что позволяет ему исполнять все заповеди Торы. А если человек считает, что что-либо произошло случайно, – нечист и он, и помыслы его, ведь нет в мире места, свободного от Б-жественного присутствия”. Наиважнейшей, по его представлению, является духовная составляющая заповедей, их душа, именно она может помочь верующему подняться на высшую ступень. “Мудрецы Талмуда сказали, что в будущем заповеди будут отменены, то есть не будет заповедей в их физической форме, останется только духовная часть. И даже в наше время, если бы нашелся человек достойный такой ступени, он не должен был бы выполнять заповеди физически”.

Служение Всевышнему, практическое исполнение заповедей, молитва, изучение Торы – все это лишь пути достижения высочайшего духовного уровня, любви к Б-гу и сближения с Ним. Достичь этого можно посредством мысли и сосредоточенного намерения: “Когда человек связывает свои помыслы со Всевышним, все 248 органов и 365 сухожилий его тела подчиняются этой мысли и устремляются вслед за ней”.

 

7.

Ценя во всем прежде всего духовность, рабби Яаков-Йосеф предписывал своим последователям развивать положительные черты характера и прямоту, всеми силами “искоренять врожденные дурные качества, берущие начало в грубой материи, из которой состоит тело человека, и сжиться с добрыми свойствами так, чтобы казалось, что они были присущи тебе с рождения или впитаны с молоком матери”. Он напоминал слова псалмопевца (Теилим, 24:3-4): “Кто достоин взойти на гору Г-сподню?.. Тот, у кого чисты руки и непорочно сердце”, – и пояснял: “Как желающий подняться на вершину горы сбрасывает с себя всю поклажу и лишнюю тяжелую одежду, так и тот, кто хочет подняться к Г-споду, должен сбросить со своей души всякий грех и идти с чистыми руками и непорочным сердцем”. А очистившись от греха и порока, человек будет счастлив и в повседневной жизни, так как “физический галут (т. е. состояние изгнания) есть следствие галута духовного”.

Рабби Яаков-Йосеф отличался оптимизмом и другим советовал смотреть на все происходящее только с хорошей стороны. Он утверждал, что в мире нет ничего абсолютно злого и постыдного, “даже когда увидишь что-либо злое и порочное в человеке, знай, что и там присутствует Имя Всевышнего, ведь нет места, где бы Он не находился”. Исходя из этого, он поучал: “Не презирай никого, даже человека подлого и никчемного, видя в нем раба, восставшего против хозяина, потому что и он тоже выполняет волю Всевышнего, а деяния злодеев – престол для деяний праведников”.

Гордыня, в его глазах, – корень всех грехов, а скромность – основа мудрости, богатства и силы, ведь только у скромного они могут считаться достоинствами, а у кичливого становятся недостатками. Скромность требуется и в служении: “пусть человек не пытается понять больше, чем ему дано, не следует заглядывать дальше, чем ему положено на данном уровне”. Продвигаться надо неспешно и с кротостью. “Тот, кто хочет подняться на гору Г-сподню, должен всходить по ступеням”. Он издевается над людьми, которые выставляют напоказ свою праведность и благочестие и торжественно собирают в субботу собственный миньян, дабы все убедились в их значимости и Б-гобоязненности.

Но и скромность должна иметь разумные пределы. “Как я слышал от своих учителей, излишняя скромность приводит человека к отказу от служения, ведь из-за смирения он теряет веру в то, что его учение и молитва влияют на все миры и даже ангелы получают силу благодаря ему”. Тем более это относится к стоящему во главе – он не может позволить себе слишком предаваться самоуничижению, иначе его станут презирать, “невежды начнут вытирать о него ноги, и он утеряет все свое влияние”.

Подобно тому как рабби Яаков-Йосеф ненавидел гордыню, он терпеть не мог угодливости и подобострастия. Он говорил: “Человек должен найти себе такой вид деятельности, чтобы ему не пришлось преклоняться и лебезить перед кем-либо, ведь раболепствующий хуже идолопоклонника”. А для этого достаточно довольствоваться малым, что и есть “удел счастливого”.

 

Рабби Яаков-Йосеф призывал к немногословию, следуя в этом рабби Ицхаку Лурии: “А-Ари говорил, что первое условие постижения мудрости – меньше говорить и больше молчать, чтобы не произносить лишних, пустых слов”. В этом его подход отличался от бештовского, поскольку Бешт учил так: “Всевышний хочет, чтобы Ему служили всевозможными способами. Иногда человек идет по дороге и говорит с людьми… и не может молиться или учиться как обычно. Пусть он не терзает себя – ведь Б-гу угодно служение разными способами, иногда в одной форме, а иногда в другой. Для того человеку и предоставляется возможность путешествовать или общаться, чтобы он мог менять вид своего служения”.

Человек должен следить за чистотой своих мыслей. Кристально чистая, незапятнанная мысль возвышает человека. Иногда усилия души примкнуть к кристально чистому помыслу приводят человека к состоянию, близкому к пророчеству.

Рабби Яакова-Йосефа выделяло особое отношение к человеческому мышлению. Благочестивую мысль, как, например, стремление к раскаянию, которое иногда посещает даже грешников, он считал пробуждением Свыше, отзвуком Б-жественного гласа, который каждый день призывает: “Вернитесь, мятежные сыны”. То же и в отношении греховных помыслов. “Поэтому, – объяснял он, – человек не подлежит судебному наказанию за запрещенные мысли, так как может сослаться на то, что они внушены ему Свыше”. Это и есть Б-жественный глас, исходящий с горы Хорев (Синай), о котором упоминали мудрецы Талмуда, и “если человек настроится и попытается услышать призыв, он сможет это сделать, поскольку тот возникает в виде мысли, а она доступна каждому”.

 

8.

После кончины Межиричского магида нападки и преследования со стороны митнагедов не прекратились, а среди хасидов не нашлось человека, могущего дать им достойный отпор. Теперь над хасидским движением нависла двойная опасность: преследования и анафема противников извне и раскол и распыление сил внутри, поскольку центр хасидизма в Межириче, объединявший общины разных краев и стран и направлявший их деятельность, со смертью рабби Дов-Бера утратил свою значимость. Группа учеников Магида, спаянная одной главной идеей – идеей хасидизма, распалась, они разъехались по разным городам и странам, где каждый устраивался на свой лад. В Литве движение стало сдавать свои позиции, хотя на раннем этапе хасидизм весьма успешно привлекал там новых сторонников, причем даже в Вильно – оплоте самых ярых его врагов. Хасидам Литвы, очутившимся в эпицентре активных враждебных действий, пришлось тяжелее других, проживавших на Волыни и в Подолии. Их предводители – рабби Менахем-Мендл из Витебска, рабби Авраам Калискер и рабби Исраэль Полицкер, ученики Магида, – увидев, что силы неравны, и осознав, что не смогут дальше распространять столь важное для них мировоззрение, оставили родные края и перебрались в Страну Израиля, а с ними – сотни приверженцев, поверивших в правильность избранного ими пути. Противники хасидизма не могли нарадоваться. Им представлялось, что очень скоро «ереси» придет долгожданный конец и чудесным образом хасидизм полностью исчезнет с лица земли, будто его и вовсе не бывало.

 

Их радость, однако, оказалась преждевременной – в 5541 (1780) году рабби Яаков-Йосеф опубликовал свою книгу «Толдот Яаков-Йосеф» («Порождение Яакова Йосефа»). Книга была отпечатана в хасидской типографии «святого града» Кореца и, в отличие от принятого обычая, не содержала ни рекомендательных писем, ни хвалебных отзывов известных раввинов – факт сам по себе небывалый и возмутительный, с точки зрения еврейского ученого мира. «Толдот Яаков-Йосеф» была первой книгой о хасидизме, без всяких уверток и ухищрений провозглашавшей и воспевавшей новую идеологию. Она защищала хасидизм от нападок и, со своей стороны, обличала и высмеивала современный мир раввинов и талмудистов. Митнагедов охватило серьезное беспокойство. Уверовав было, что хасидизм повергнут, растоптан и доживает свои последние дни, они вдруг удостоверились, что это далеко не так, что ненавистное им учение полно внутренних сил и жизненных соков и отнюдь не истощило свой высокий потенциал. Идеи, изложенные в книге, не были вздором или демагогией, которые можно было бы заклеймить проклятиями либо игнорировать с помощью херема.

Главы раввинистических кругов были весьма оскорблены выведенными в книге портретами, и, хотя их имена не были названы, каждый легко мог себя узнать. Они поняли, что из обвинителей превратились в подсудимых – теперь хасидизм сделался атакующей стороной. Кроме того, они усмотрели в книге нападки на все святое в иудаизме, и автор стал для них злейшим врагом, даже хуже, чем в свое время Магид. Раввинисты не могли не признать, что «Толдот» представляет собой мощное оружие в пропаганде хасидизма и дискредитации его противников, ведь теперь люди во всех частях света смогут прочесть книгу, распространившуюся в тысячах экземпляров. Если до сих пор идеи хасидизма, поучения цадиков и их толкование иудаизма были известны лишь немногим приближенным и тем, кто непосредственно примкнул к движению, сейчас они стали общедоступными, открытыми для самой широкой публики. До той поры имя Бешта как зачинателя хасидизма в сознании многих связывалось в основном с творимыми им чудесами или с написанными им амулетами, теперь же, будучи процитирован в книге 280 раз, он представал как мыслитель, обладавший глубокими философскими и этическими воззрениями. К тому же рабби Яаков-Йосеф постарался подчеркнуть святость и Б‑гобоязненность Бешта. Он описал мистический опыт, когда душа Бешта поднялась в высшие миры и там увидела, как «ангел Михаэль, великий заступник еврейского народа, утверждал, что даже грехи их суть добрые дела». А на задававшийся повсеместно вопрос, у кого учился Бешт и кто открыл ему тайны Торы, автор «Толдот» отвечал: «Наставником моего учителя был пророк Ахья а-Шилони, получивший Тору непосредственно от Моше, живший в поколении, вышедшем из Египта, а впоследствии сидевший в суде царя Давида и обучавший пророка Элияу».

Публичное оскорбление достоинства раввинистов и восхваление Бешта возбудило ярость митнагедов. Они негодовали даже сильнее, чем в прошлый раз, в 5532 (1772) году, когда их враждебность привела к оглашению первого херема, заклеймившего хасидизм и его последователей. Почувствовать настроение и степень возмущения в лагере противников хасидизма после выхода книги помогут написанные в 5541 (1781) году слова одного из ревнителей традиционного пути. Вот как этот раввин представил читателям книгу «Толдот Яаков-Йосеф»:

 

Внемлите мне, поборники справедливости, все сыновья Яакова, надорвите сердца свои и одежды ваши (по Йоэль, 2:13); положите из того, чем славна земля, в сосуды ваши (по Берешит, 43:11); смотрите, кладу я перед вами (по Дварим, 11:26) грамоту разрыва (по Дварим, 24:1) с притеснителями вашими, а сие послание ревнителей возьмите в руки ваши, когда выйдете на войну с врагами вашими (по Дварим, 21:10), как книгу ревности (по Ирмеяу, 32:11) и меч обоюдоострый (по Теилим, 149:6); и возьмете список послания (по Эстер, 3:14) и победите притеснителя, теснящего вас (по Бемидбар, 10:9). А Б‑г Всемогущий да наделит вас милосердием перед лицом беды, происшедшей в наше время. Написано и скреплено печатью (Эстер, 3:12), и от услышанного болеть будет душа ваша.

Речь веду о книге, появившейся у вас в месяце менахем ав, в году 5541‑м (1781), написанной раввином Полонного Яаковом-Йосефом. Тема книги – толкования и назидания, которые произносятся, как это принято у них, в субботу, во время третей трапезы, а в них – новый стиль, перенятый ими у их учителя, называемого Исраэль Бааль-Шем, про которого сочинитель сей пишет: «слышал я это от моего учителя, который получил это от своего учителя, Ахьи а-Шилони». Направленность книги – совратить народ Израиля и подстрекать идти их путем, а не дорогой нашей святой Торы и предков наших. А построено все на том, чтобы прервать напряженное изучение Торы, как в том, что касается ее явного смысла, так и в том, что принадлежит тайному учению, и чтобы каждый похвалялся знанием по разумению своему и тратил весь день на раздумья о зловредном, сменив этим помыслы о добре. И назвал книгу «Бейт Яаков-Йосеф», выпустив ее без единого одобрительного отзыва.

И приведу я вам несколько отрывков, дабы вы могли узреть лишь краешек ее (по Бемидбар, 23:13), ибо саму книгу надо было бы сжечь.

 

Из главы Вайеце: В трактате Таанит, 83, сказано: «Да будет человек гибок, как тростник, и да не будет тверд, как кедр», и объясняет эта книга: «Не должен человек приучать себя учиться непрерывно, а должен общаться с людьми, и лучше пусть вообще не учится, так как это приводит к гордыне». И не могу я найти оправдания в ней написанному, ведь все это идет вразрез с истинным смыслом сказанного… А его толкование идет против Торы, сказавшей «и размышляй о ней (о Торе) днем и ночью» (Йеошуа, 1:8), и против мнения наших мудрецов, превозносивших Тору выше всех заповедей, вплоть до совета не проходить четыре локтя без изучения ее. Как раз об этом гласит стих «И нерадивый в деле своем – брат губителю» (Мишлей, 18:9).

И от услышанного болит душа наша, слух разносится и звонит как колокол об одном из их секты по имени Лейб Kоэн-Цедек, да сотрется имя его, ибо он – жрец бога другого, Сатаны, и публично возгласил следующее: «Владыка мира, я хочу исполнять волю Твою, но что делать? Ведь Тора в моих внутренностях (по Теилим, 40:9) – Гемара, которую я учил, – находится внутри меня и не позволяет мне исполнять волю Творца!» У каждого услышавшего такое зазвенит в обоих ушах! (Шмуэль I, 3:11.)

Еще из главы Вайеце: стих «Зачем вам еще быть битыми?» (Йешаяу, 1:5) толковали наши мудрецы: «битые – это мудрецы, сбивающие ноги, переходя из города в город ради учения». Книга же эта трактует: зачем вам ранить ноги ради учебы в ешивах, ведь этим вы только «продолжаете отступничество»? И даже если попытаемся их оправдать, сказав, что они имеют в виду изучение Торы из гордыни, – даже это против слов наших мудрецов, сказавших: «пусть учит человек Тору даже не ради ее изучения – в конце концов он придет к изучению ради самого изучения» (Псахим, 50б). И еще они говорили: «Если бы Меня оставили, а Тору соблюдали <…> ее свет вернул бы их ко Мне» (Псикта де-рав Каана, 15:5). Так что это никак не может называться «продолжением отступничества».

Перу того же автора принадлежат и другие высказывания против книг по хасидизму, например: «Вся книга “Цофнат Панеах” – вымыслы и пустое, без вкуса и без запаха <…> открыл он то, что на сердце у него, и оказалось, что подобен он одному из десяти сыновей Амана». Или так: «…новые книги, которые написаны скрытыми мудрецами и теми, кто сведущ в заклинаниях, – “Толдот Яаков-Йосеф”, “Завещание Риваша”, “Ноам Элимелех”, “Ликутей амарим” <…> и обнаружил я, что это книги еретические, насквозь пропитаны ересью…»

Из всего вышесказанного ясно, какую бурю чувств и возмущения породил выход «Толдот Яаков-Йосеф». Эта книга поразила литовских евреев в самое сердце, но больше всех разгневался Виленский гаон. Он, проведший всю жизнь на пространстве «четырех локтей Алахи», видел в постоянном и непрерывном изучении Талмуда вершину бытия и наивысшее счастье для еврейского народа, а потому не мог спокойно читать фразу, вроде такой: «Не должен человек приучать себя непрерывно учиться». Одного этого было достаточно, чтобы распалить гнев рабби Элияу и привести его к выводу, что подобные еретические книги надо сжигать. И в Бродах, по постановлению местных раввинов, для которых мнение Гаона было свято, «Толдот Яаков-Йосеф» публично предали огню, причем сделали это намеренно рядом с домом одного их хасидских цадиков, рабби Михла из Злочева. Жгли книгу и в других городах.

Хасидская легенда рассказывает о том, что происходило в «высших мирах», когда был вынесен приговор о сожжении «Толдот Яаков-Йосеф». С громкими стенаниями поднялся рабби Михл из Злочева в небесные чертоги и объявил, что книгу собираются сжечь. «Ведь известно перед престолом Славы Всевышнего, – утверждал цадик, – что не ради славы своей написал рабби Яаков-Йосеф “Толдот”, но во славу Г‑спода и Торы Его». За ним, горестно восклицая, явился сам автор и пожаловался, что хотят сжечь его труд. Наконец раздался глас: «Расступитесь перед Бештом – вот он восходит в чертоги Всевышнего!» Даже Бешт не мог спокойно усидеть в раю, видя, как книги его преемника, приобщившего к учению хасидизма многих и многих евреев, исчезают в пламени на глазах у всех.

Но Виленский гаон на этом не остановился – он знал, что невозможно уничтожить и сжечь все экземпляры книги, разошедшиеся по ближним и дальним краям, и решил наложить на хасидизм еще один херем. С целью придать новой анафеме большую огласку и произвести большее впечатление на евреев, оглашение херема приурочили к ежегодной ярмарке в Зельве[1], поскольку в эти дни раввины и главы общин имели обыкновение собираться для обсуждения различных вопросов, определяли, что насущно, а потом оглашали принятые решения. Виленский гаон переслал с двумя раввинами от возглавляемого им суда слова нового херема, который предполагалось зачитать публично вместе с прочими решениями совета общин. Гаон сам подписал этот документ, чтобы все собравшиеся на совет раввины и главы общин выразили свое с ним согласие. Заключительные слова этого херема, обращенные к тем, кто должен был поставить под ним свое имя, были таковы: «Хоть обычно я не выхожу с публичными заявлениями, но когда “нарушается Тора, приходит время действовать ради Г‑спода” (Теилим, 119:126), и потому двадцать четвертого числа месяца менахем ав 5541 (1781) года я подписываю речение Элияу, сына учителя моего Шломо-Залмана, да будет благословенна память праведника». Расчет был верен: никто не посмел воспротивиться мнению Гаона. Третьего элула 5541 года все присутствующие подписали полученный документ, который и был разослан по городам и местечкам. Новый херем отличался от предыдущего высокомерностью тона и более жесткими предписаниями к действию. Если первый выступал только против идеи хасидизма, не затрагивая его приверженцев, второй призывал к гонениям против хасидов вплоть до полного их изгнания. Книга «Толдот Яаков-Йосеф» способствовала прозрению литваков: они наконец осознали, что имеют дело с мощным и серьезным движением, которое вдохновляется идеями, проникающими в сердца людей и завоевывающими все новые места еврейского обитания.

Митнагеды решили, что после столь жесткого и решительного шага с хасидизмом будет покончено. На самом деле все оказалось наоборот – «зажженными свечами и трубным гласом» невозможно одолеть дух, а резкими словами – заставить человека изменить идеологии, пленившей его душу, тем более если речь идет о массовом движении, каким стал к тому времени хасидизм. Процитируем здесь несколько фраз из херема, дабы дать о нем некоторое представление:

Все сыновья Израиля, спуститесь в долину Еошафата (долину суда Г‑сподня, см. Йоэль, 4:2), в глубины закона, дабы вырвать сорняки и колючки из виноградника Г‑спода Воинств, теснить и преследовать их с превеликой яростью, истреблять души их и все, что у них (Дварим, 6:5), выкорчевывать и искоренять их, как это делается с идолопоклонниками. «Вон!» – говорите им, а «заходи» – не говорите, сталкивайте принадлежащих к этой общине в яму и не поднимайте их, если они туда попали. Их следует принижать, лишать крепости, как размягчают хлеб в воде, раздроблять ряды их, чтобы они не могли объединиться и собраться в шайку предателей, противников святой Торы, и в любом месте следует выгонять их из стана, подобно прокаженным и тем, чья плоть гноится. Все это вменяется нам делать с ними, в этом – наш долг и величие… Никто да не присоединится к ним, не посмеет идти с ними по одному пути – ни примкнуть к ним, ни находиться в их обществе, ни есть мясо забитых ими животных, ни заключать с ними союз или менять слова и порядок молитвы с ашкеназской традиции на сефардскую.

Так было предано поруганию и проклятию большое сообщество, заметная часть народа, и сделали это люди, которые считались руководителями и вождями нации, величайшие знатоки Талмуда, умевшие толковать каждую букву и знак столь изощренно, что о них говорили: «слона через игольное ушко протащат». Именно из-за своей учености они полагали себя лучше прочих и думали, что имеют право жестоко преследовать других, хотя те не изменяли иудаизму, не выступали против Б‑га, а просто иначе мыслили и внесли немного блеска и оживления во мрак и тягость своей жизни. Но трубный глас раввинизма остался гласом вопиющего в пустыне – проклятие быстро забылось, а идеи медленно, но верно проникали в еврейские души…

Буря, вызванная появлением его первой книги, не остановила рабби Яакова-Йосефа, и он продолжал выпускать в свет следующие труды: «Порат Йосеф» («Поросль Йосефа») и «Цофнат Панеах» («Разгадывающий сокровенное»). Выступления против раввинов и глав общин в них более сдержанны – видимо, он не хотел подливать масла в огонь вражды, но и от пути хасидизма не отступил ни на шаг. В новых книгах он продолжал дело, начатое в «Толдот»: укреплял цитадель хасидизма, приводил и толковал слова учителя, прославляя его имя и святость. Рабби Яаков-Йосеф также работал над подготовкой книги по Талмуду, вероятно тоже в свете хасидского подхода, но смерть настигла его раньше, чем он успел привести свой замысел в исполнение.

Если среди митнагедов книга «Толдот Яаков-Йосеф» была встречена бурным протестом и проклятиями, в хасидских кругах она произвела фурор и вызвала радость и ликование. Этот труд служил приверженцам движения главной сокровищницей хасидских идей и щитом от нападок извне. Рабби Пинхас из Кореца, один из виднейших хасидов своего времени, не склонявший головы даже перед Бештом, поскольку считал себя его равноправным другом и соратником, писал: «Такой книги не было еще никогда, это буквально Тора, полученная с небес». Сочинение рабби Яакова-Йосефа признано наиболее авторитетным и достоверным источником по хасидизму и активно используется и в наши дни.

Понимая, что от этого зависит судьба хасидизма, рабби Яаков-Йосеф сам занимался распространением своих книг. Легенда гласит, что однажды, приехав в Бердичев, он пытался продать там свои книги, однако покупателей было мало, и он сильно разгневался. Ученик Магида, рабби Зеэв из Житомира, почувствовал, что на Небесах против жителей города выдвигаются серьезные обвинения и их ждут большие неприятности. Он срочно приехал в Бердичев и купил у автора сто экземпляров. Утешая рабби из Полонного, рабби Зеэв говорил: «Что ты так возмущаешься? Ведь ты не лучше Всевышнего, а Ему пришлось долго ходить, предлагая Тору всем народам, тогда как те отказывались ее принять» (см. Авода зара, 2б).

Рабби Яаков-Йосеф из Полонного умер примерно в 5542 (1782) году и был похоронен в одном склепе со своим старшим другом рабби Йеудой-Лейбом, «Обличителем» из Полонного, раввинский пост которого рабби Яаков-Йосеф в свое время занял. Вот выдержки из эпитафии на его могиле:

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Муж отважный, знаменитый подвигами хасид,

Скромный муж Б‑жий,

Про которого говорят: «Святой»,

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Раввин нашей общины, великий

Господин наш, учитель наш Яаков-Йосеф,

Сын учителя нашего Цви Каца, автор

Книги «Толдот Яаков-Йосеф»

Книги «Порат Йосеф»

. . . . . . .«Цофнат Панеах»

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

О месте захоронения рабби Яакова-Йосефа среди жителей Полонного ходит следующая легенда. После смерти «Обличителя» один еврей купил для себя место рядом с его могилой. Каждый день приходил он туда, молился, читал псалмы и обкладывал место своего будущего погребения монетами, которые потом раздавал бедным. Однажды на кладбище пришел рабби Яаков-Йосеф, ему понравилось это место, и он решил быть похороненным там. Когда ж он узнал, что участок уже принадлежит кому-то, вызвал хозяина и начал уговаривать его продать облюбованное место. Тот согласился, но при условии, что его похоронят рядом с рабби, что и было ему обещано. После смерти рабби Яакова-Йосефа над его могилой и могилой «Обличителя» был возведен склеп, да так, что свободного места там не осталось. А несколько лет спустя тот еврей умер, но перед смертью попросил членов погребального братства сходить на могилу рабби Яакова-Йосефа и напомнить покойному о данном обещании. Едва он умер, тело его принесли к склепу, и кто-то из исполнявших его последнюю волю напомнил об обещании. В тот же миг могилы рабби Яакова и «Обличителя»… раздвинулись и образовалось пространство, достаточное, чтобы похоронить одного человека. Сразу после погребения могилы раввинов вновь сблизились.

Итак, герой хасидского движения отошел в мир иной, хлебнув горя и претерпев гонения. Однако даже в могиле он не обрел покоя – война с его книгами не утихала и после его смерти, но если в России буря вскоре улеглась, будто херема и не было, за границей пламя вражды только начинало разгораться. Лагерь противников возглавил верховный раввин Праги Йехезкель Ланда (1713–1793), автор труда «Нода бе-Йеуда» («Известно в колене Йеуды»), во многом похожий на Виленского гаона. Он относился к хасидам, как рабби Яаков Эмден (1698–1776) и его последователи – к рабби Йонатану Эйбишюцу и его приверженцам[2]. Самих хасидов рабби Ланда и в глаза не видел, так как Прага отстояла далеко от центров их проживания, но книга «Толдот Яаков-Йосеф», которая на тот момент была основным трудом по хасидизму, настолько обозлила его, что он, подобно Виленскому гаону, приговорил ее к сожжению.

Сохранилось предание о том, что рабби Яаков-Йосеф явился во сне своему ученику, рабби Шимшону из Шепетовки, и потребовал, чтобы тот отправился в Прагу и потребовал от рабби Йехезкеля объяснений. После долгих скитаний рабби Шимшон добрался наконец до Праги и под видом нищего вошел в дом автора «Нода бе-Йеуда», когда тот сидел в окружении учеников, оттачивая свой ум в изощренных талмудических дискуссиях. Рабби Йехезкель принял «попрошайку» неприветливо, посчитав, что тот мешает и отвлекает его и учеников от учебы, но тот вступил в беседу и остроумно показал, насколько безосновательны и бесцельны их логические построения. Он назвал эти штудии лишь забавой и способом блеснуть, а кроме того, доказал, что и сам умеет при надобности талантливо вести дискуссию, найти «изюминку» в предмете и обладает талмудическими познаниями, не менее глубокими, чем у тех, кто сидит перед ним. Когда присутствующие убедились в его учености, он открыл им свое истинное лицо и сказал: «Я меньший из младших учеников святого цадика из Полонного, автора “Толдот Яаков-Йосеф”. Из этого вы можете заключить, каковы у нас средние ученики и каковы же старшие, а после того сумеете себе представить, какова глубина познаний и острота ума великого рабби, написавшего “Толдот Яаков-Йосеф”».

Затем, продолжает предание, последовала дискуссия между ним и рабби Йехезкелем о хасидизме вообще и о рабби Яакове-Йосефе в частности. Особенно изумило пражского раввина утверждение рабби Яакова, что «для того, чтобы цадик смог приподнять нижнюю ступень и приблизить ее к высшей, он должен спуститься к ней и обрести с ней связь». Гость из Шепетовки отвечал: «Прежде чем удивляться словам рабби, вам следовало бы вознегодовать на Моше, который первым пошел той же дорогой». «В час, когда евреи совершили это деяние (поклонение золотому тельцу), – учил рабби Нехемья в мидраше Шмот раба, – встал Моше, чтобы убедить Всевышнего простить их, и сказал: “Владыка мира, они Тебе помогли, а Ты хочешь их уничтожить?! Тогда пусть этот телец Тебе помогает: Ты будешь заставлять светить солнце, а он – луну, Ты – звезды, а он – созвездия и т. д.”. Ответил Г‑сподь: “Моше, ты ошибаешься так же, как и они, ведь этот телец – ничто!” Но тот ответил: “А почему же Ты тогда гневаешься на Своих сыновей?” Видите, что Моше, с которым, как утверждает Тора, никто не может сравниться, в своем желании защитить еврейский народ и приподнять его на более высокую ступень, позволял себе спуститься настолько, что произнес слова, которые могут быть истолкованы как издевательство и насмешка над Небесами».

В конце концов рабби Шимшон одержал победу в споре и смог убедить рабби Ланда в своей правоте. Тогда, заключает предание, тот «поднял книгу “Толдот Яаков-Йосеф”, которая валялась у него под ногами, и поцеловал ее».

[1]     Зельва – местечко в Гродненской губернии, Волковысском уезде, на левом берегу реки Зельвянки. Ярмарка, учрежденная в начале XVIII века, долго была главным местом для торговых сделок купцов губерний Гродненской, Виленской и Царства Польского.

[2]     То есть как к последователям лжемессии, подобно саббатианцам и франкистам.