ru | en

Владимир БОГРОВ Дм. БОГРОВ и убийство Столыпина. Разоблачение "действительных и мнимых тайн"

Источник: В.Богров  Дм.Богров и убийство Столыпина. Разоблачение "действительных и мнимых тайн. Берлин. Издательство "Стрела". Берлин. 1931.

 

 

1.  Введение.

            Многие сочтут, что настоящая книжка является запоздалой. Со времени террористического акта, со­вершенного Дмитрием Богровым 1-го сентября 1911 года, прошло 20 лет. Хотя убийство Столыпина яв­ляется фактом первостепенного значения в истории русского революционного движения, однако, мировая война, революция и тяжелые духовные и материаль­ные бедствия, разразившиеся над русским народом, отодвинули это событие на задний план.

           Возможно, что для многих теперь вообще по­кажется бесполезным углубляться в психологический анализ революционного акта, когда они уже успели разочароваться в самой революции; возможно, что столь остро стоявший одно время вопрос, был ли Дм. Богров «революционером» или «охранником», утратил свое принципиальное значение в особенности для тех, которые, отказавших от прежних убеждений, готовы мечтать о восстановлении царского режима.

            С другой стороны, историческая перспектива уже успела сгладить многие «подробности» и оставила го­ворящими сами за себя голые факты, которые нам свидетельствуют лишь о том, что, благодаря выступле­нию Дм. Богрова, был устранен с политической арены {8} самый влиятельный и талантливый министр царского периода, являвшийся главным оплотом господствовав­шей тогда реакции. Все остальное кажется второсте­пенным и неважным.

            Итак, не сомневаюсь, что для многих эта книжка покажется мало интересной. Однако, имеются до­казательства того, что личность Дм. Богрова, в свя­зи с убийством Столыпина, до настоящего времени не перестала интересовать общество. Почти каждый год в советской или зарубежной печати появляется статья, посвященная этой теме. И, как бы авторы этих статей ни относились к оценке личности Дм. Бо­грова и совершенному им акту, они в заключение все же должны признать вопрос не выясненным окон­чательно, признать существование «тайны», покрыва­ющей психологическую сторону дела, «загадки», до настоящего времени не получившей разрешения.

            В своем предсмертном письме родителям, писан­ном Дм. Богровым из крепости 10-го сентября 1911 года, накануне казни, Дм. Богров, между прочим, пи­шет: «единственный момент, когда мне становится тя­жело, это при мысли о вас, дорогие. Я знаю, что вас глубоко поразила неожиданность всего происшедшего, знаю, что вы должны были растеряться под внезап­ностью обнаружения действительных и мнимых тайн. Что обо мне пишут, что дошло до сведения вашего я не знаю. Последняя моя мечта была бы, чтобы у вас, милые, осталось обо мне мнение, как о человеке может быть и несчастном, но честном. Простите меня еще раз, забудьте все дурное, что слышите» ...

            Эти «действительные и мнимые тайны» и доныне тревожат общество, так как до настоящего времени {9} они остались неразгаданными.

            Как примирить кате­горическое предсмертное заявление Дм. Богрова о том, что он умирает человеком «честным» и его слова «забудьте все дурное, что слышите», с теми фактами, которые нам представляются порочащими его доброе имя и которые не только приводятся заинтересован­ными лицами, но, как будто, признаются и им самим? Это «дурное», прилипшее к делу Дм. Богрова, легко удается подчеркнуть не только врагам Дм. Богрова, его политическим или принципиальным противникам, но и всем поверхностным исследователям дела, так как опровержение этого «дурного» требует более сложного анализа и изучения дела.

            Я позволю себе привести выдержки из разных статей о Дм. Богрове, принадлежащих как его ярым защитникам, так и его обвинителям. Из сопоставле­ния этих выдержек можно убедиться в том, что и те и другие в результате своих исследований все же оставляют неразрешенными те вопросы и сомнения, которые представляют главный интерес в настоящем деле.

            А. Мушин, один из самых ярых почитателей Дм. Богрова, заканчивает свою книжку следующими сло­вами:

            «Богров — террорист одиночка, революционер, ко­торого бессилие революционных партий, общественная инертность и апатия и до нестерпимости душная по­слереволюционная моральная атмосфера, пресыщен­ная миазмами санинщины, порнографии, предатель­ства и провокации — толкнули на путь, казалось, единственно доступный одинокому борцу, мечтающему разрядить эту застоявшуюся атмосферу {10} благодетельным ударом. И за этот удар Дмитрию Богрову — вечная память!»  (А. Мушин. Дмитрий Богров и убийство Столыпина, Париж 1914 г. стр. 186.)

            Мушин, однако, не дает точного разъяснения, ка­кой именно путь «единственно доступный борцу» был избран Дм. Богровым, как далеко Дм. Богров зашел по этому пути, как примирить противоречие показа­ний самого Дм. Богрова по этому поводу на следствии и суде. Мушин, проникнутый революционным энту­зиазмом по поводу акта Дм. Богрова, не имел возмож­ности во время войны, находясь заграницей, изучить материалы по делу Дм. Богрова. Его книжка появи­лась в 1914 г., когда многое из того, что стало из­вестным после революции, еще совершенно не могло быть выяснено по политическим условиям.

            В виду этого, книжка А. Мушина, дающего много интересного материала неофициального характера о Дм. Богрове, его личности, его последнем выступле­нии, тем не менее оставляет без ответа ряд вопросов, которые возникают при изучении дела.    

            На резко противоположной точке зрения в оценке  личности Дм. Богрова стоит советский журналист Б. Струмилло. В результате рассмотрения материа­лов по делу Дм. Богрова, Струмилло приходит к сле­дующему выводу:

            «Итак, Богров — провокатор, после разоблачения вместо самоубийства кончивший убийством Столы­пина» (Б. Струмилло. Материалы о Дм. Богрове, Красная Летопись, Ленинград №1 (10) 1924 г., стр. 240, 238.)

 

            Однако, после такого категорического утвержде­ния, Струмило все же должен признать:

«по каким {11} мотивам сделался Богров провокатором, мы не зна­ем»... «Что побудило его, сына состоятельных ро­дителей, поступить в охрану?» — спрашивает далее Струмилло. И дает этому факту объяснение, правда, в виде предположения, что Дм. Богров мог быть за­вербован о охрану «в доме отца, где бывали жандар­мы».

            Это совершенно вымышленное предположение Струмилло, правда, сопровождает вопросительным знаком, видно, сам в нем сомневаясь. Вернее было бы поставить здесь знак восклицательный, в виду чудо­вищности подобных измышлений.

Никаких жандар­мов никогда в доме отца не бывало, за исключением тех, которые производили обыски у брата и двоюрод­ного брата.

            Далее Струмилло спрашивает: «Почему Богров ре­шил убить Столыпина?» Ответ: «Убийство Столы­пина было совершенно им под влиянием угроз загра­ничных анархистов, давших Богрову срок до 5-го сентября с конца августа».

            Всякий мало-мальски критически настроенный чи­татель, конечно, задаст вопрос, где доказательство существования подобного постановления анархистов? Где в заграничной или, после революции, в советской печати появилось подтверждение того, что подобное требование, или какие либо угрозы со стороны «загра­ничных анархистов» действительно были предъявле­ны Дм. Богрову? Ведь, естественно, что какие-нибудь заявления по этому поводу должны были бы появить­ся тогда же в органах печати анархистов, так же, как в органе социалистов-революционеров появилось официальное заявление центрального комитета партии о непричастности партии с. - р. 'ов к акту Дм. Богрова.

{12}     И уж наверное после революции мы бы услышали го­лос тех лиц, которые, будто бы, предъявили подобные требования Дм. Богрову от имени заграничных ком­мунистов. Таким образом и в этом случае ответ Струмилло на поставленный вопрос является лишь предположением и не находит подтверждения в фактах.

            Наконец, и для заявления жандармского полков­ника Иванова, производившего 3 раза допрос Дм. Богрова после совершенного им покушения, о том, что «Дм. Богров один из самых замечательных людей, которых я встречал. Это удивительный человек» ... Струмилло умеет найти столь же простое и столь же неудачное объяснение.

            Он говорит: «По описаниям знавших его (Богрова), у него была характерная черта: умел носить мас­ку, лгать, и в этом был талантлив.  Умел произво­дить впечатление».

            Допустим, что это так. Но неужели этих свойств достаточно, чтобы заставить опытного жандарма, к тому же, в тот период очень недружелюбно настроен­ного по отношению к Богрову, охарактеризовать свое­го «подчиненного»,  «сотрудника», подложившего свинью не только киевскому охранному отделению, но и тому высшему начальству, которое ему доверилось, как одного из самых замечательных людей, которых он встречал?

А встречал жандармский полковник Иванов во время допросов революционеров несомнен­но не мало замечательных людей.

            Мы увидим, что последний допрос Дм. Богрова, произведен был жандармским полковником Ивановым, 10-го сентября 1911 г., т. е. накануне смертной казни. Неужели и тогда Дм. Богров, по мнению {13} Струмилло, «носил маску», «лгал», «производил впе­чатление» только для того, чтобы заслужить одобре­ние полковника Иванова?

            Уже вскоре после категорических выводов Стру­милло, появляются новые статьи на ту же тему, со­вершенно иного направления.

            Вот что пишет «по поводу старого спора» в 1926 г. товарищ Дм. Богрова по анархической работе Г. Сандомирский. Его статья особенно интересна еще и потому, что имя его нередко упоминалось в числе лиц, будто бы выданных Дм. Богровым. Относитель­но статьи и выводов Струмилло Г. Сандомирский за­мечает следующее:

            «Здесь нагромождение психологических и фактиче­ских несообразностей; прежде всего к моменту совер­шения Богровым террористического акта, поскольку мне известно, над ним никаких партийных обви­нений не тяготело. Никем он, как провокатор, разоблачен не был. Были у многих сомнения по адресу Богрова, но не только по его адресу. Таким образом, никаких немедленных импульсов, которые его толкну­ли бы на совершение акта, не было. Речь может идти лишь о внутреннем процессе перерождения, вне зави­симости от каких либо внешних обстоятельств» (Г. Сандомирский. «К вопросу о Дмитрии Богрове. Ка­торга и ссылка», Москва, 1926, № 2 (23) стр. 34.).

            «Но даже, если бы было так, как думает Струмил­ло, а именно что перед убийством Столыпина Богров был разоблачен, как провокатор, — какие у нас осно­вания полагать, что Богров поспешил бы прибегнуть к самоубийству или к замене его террористическим актом?

Пора бы этому мелодраматическому {14} представлению о кающихся провокаторах давно быть сданным в архив!

Последние годы Азефа, поведение на суде Складского и др. нам показали, как они, опозоренные, судорожно цепляются за возможность протянуть еще десяток-другой лет ... Богров показал противополож­ное, и это обстоятельство уже одно заставляет нас относиться с большей бережностью к собираемым о нем материалам и, особенно, к выводам из них».

            Сам Сандомирский приходит к следующим вы­водам:

            «Жизнь Богрова представляет собою, несомненно, одну сплошную цепь неразрывно связанных между собою звеньев. Богрова в последние минуты нельзя понять, если не охватить этой жизни в целом... Не сумел этого сделать и я, для которого Богров и по сию пору остается психологической загадкой ... Мне  Богров представляется типичным героем Достоевского, у которого была «своя идея». К этой идее он позволил себе идти сложными, извилистыми путями, давно осужденными революционной этикой.

Разо­браться в этих путях сейчас еще очень трудно, но уже с достоверностью можно сказать, что, в худшем случае, Богров был не полицейским охранником, а революционером, запутавшимся в этих сложных, «за­прещенных» путях, которыми он шел неуклонно и му­жественно к осуществлению «своей идеи» (Там же, стр. 30.).

            «Кем был Богров до совершения акта, я до сих пор еще не знаю. Но то, что он проявил в своем по­следнем акте максимум самопожертвования, {15} доступного революционеру даже чистейшей воды, — для меня не представляет ни малейшего сомнения» (Там же, стр. 33. ).

            Таким образом и для Сандомирского, по моему убеждению наиболее близко и глубоко почувствовав­шего сложную натуру Дм. Богрова, все же Богров «по сию пору остается психологической загадкой».

            Далее приходится остановиться на воспоминаниях Егора Лазарева, который заканчивает свою статью следующими словами:

            «Богрову пришлось умереть героической смертью, изолированным и непонятым» (Егор Лазарев, «Дмитрий Богров и убийство Столыпина», Воля России, Прага 1920, т. 8-9, стр. 65. ). Лазарев резко полемизирует с Струмилло по поводу скороспелых вы­водов этого последнего. В конце концов он приходит к заключению, что Богров вместо самоубийства кон­чил убийством Столыпина, но, в то же время, самым решительным образом оспаривает мнение, что поводом для этого послужили какие либо «разоблачения».

«Если кто разоблачил его, то это был он сам, и имен­но в показаниях накануне казни. Показания эти оста­ются странными и неожиданными ... Как я понимаю это дело: его уже давно «грызло» подтачивало постоянное опасение разоблачений, но пока он был юношей, студентом, он относился к своей «службе» легкомысленно... Но когда он окончил курс в университете и стал помощником присяжного поверенного — вопрос: как избавиться от мучительной двойствен­ности, был поставлен ребром. С этого момента жизнь его была отравлена постоянной мыслью о безнадеж­ности положения при отсутствии выхода» (Там же, стр. 90, 97.).

{16}     Однако, в показаниях того же Дм. Богрова, кото­рый по мнению Лазарева сам себя разоблачил и ис­кал выхода из безнадежности создавшегося для него положения путем убийства Столыпина, мы читаем:

            «еще в 1907 г. у меня зародилась мысль о совершении террористического акта в форме убийства кого либо из высших представителей правительства, каковая мысль являлась прямым последствием моих анархиче­ских убеждений» (показание от 2-го сентября 1911 года).

            В показании 1-го сентября 1911 г., непосред­ственно после совершения акта, Дм. Богров говорит:

            «решив еще задолго до наступления августовских тор­жеств совершить покушение на жизнь министра внут­ренних дел Столыпина, я искал способов осуществить это намерение».

            Как мы увидим ниже, эти показания подтверждаются и рядом других фактических доказа­тельств. Таким образом, предположение Лазарева, что мысль о совершении террористического акта яви­лась у Дм. Богрова последствием «мучительной двой­ственности», раскаяния, отчаяния, «безнадежности по­ложения», является столь же необоснованным, как и утверждение Струмилло об «угрозах заграничных анархистов» и предъявленном требовании реабилита­ции.

После прочтения статьи Лазарева остается у чи­тателя то же самое впечатление, которое вынес, ве­роятно, и сам Лазарев из своего исследования, когда закончил его цитированными выше словами; «Богрову пришлось умереть героической смертью, изолиро­ванным и непонятым».

            Наконец, я хотел бы еще привести выдержку из статьи H. M. в газете «Знамя Труда», относящуюся {17} к более отдаленному времени:

«Не эти ли условия переживаемого нами безвременья порождают таких загадочных для нас лиц, как Богров, которые к свое­му блестящему, поражающему акту, совершенному в почти феерической обстановке, приходят — одинокие — через охранку или из охранки? . . Кто такой Богров? Мы не знаем этого и, быть может, никогда не будем знать. А то, что мы знаем о нем, не скла­дывается в единый, цельный человеческий образ. Он унес тайну своей души в могилу, и психический про­цесс который привел его к акту 1-го сентября, для нас, быть может, навсегда останется загадкой» (Знамя Труда, № 38, 1911 г., стр. 10.).

            Из приведенного мною краткого обзора литерату­ры по поводу дела Дм. Богрова видно, что психологи­ческая тайна, унесенная им в могилу, до настоящего времени остается неразгаданной и не перестала инте­ресовать общество.

            Выступая, как родной брат покойного Дм. Богро­ва, я не могу не чувствовать особо тяжелой ответ­ственности за свои слова. Я должен, конечно, счи­таться и с тем, что к моим утверждениям общество склонно будет относиться особенно критически, ожи­дая от меня, естественно, пристрастного отношения к оценке личности брата.

            Вот почему я долго ждал с опубликованием в пе­чати моих размышлений по этому делу и постарался дать моим выводам по возможности более объектив­ное обоснование в виде показаний участников дела, свидетельства товарищей Богрова по анархической работе и данных из подлинного дела.

            Находясь временно в 1918 г. в Москве, я получил {18}  разрешение на обозрение дела Дм. Богрова, передан­ного после революции в Московский Исторический Музей.

Мне пришлось констатировать, что дело это занимает специальный большой шкаф и заключает в  себе 30 объемистых томов! Убедившись в том, что в  короткий срок моего пребывания в Москве не удаст­ся подробно ознакомиться с этим обширным материа­лом, я ограничился тем, что снял копию с описи дел и сделал некоторые выписи.

 Я рассчитывал в скором времени вернуться в Москву и посвятить специально  2-3 месяце изучению дела. Но, к сожалению, об­стоятельства сложились иначе и я до настоящего вре­мени не имел возможности осуществить свое намере­ние и собрать весь фактический материал по делу.        

В интересах историков и будущих исследователей дела Дм. Богрова считаю необходимым привести ниже опись материалов, относящихся к этому делу, вни­мательное изучение коих необходимо для того, чтобы получить правильное представление о нем.

 

 

 

            В заключение я хотел бы особо подчеркнуть, что моя книга ни в коем случае не должна рассматри­ваться, как попытка «реабилитации» Дм. Богрова. По моему глубочайшему убеждению такая «реабилита­ция» с одной стороны — совершенно ненужна, с дру­гой — невозможна.

            Если исходить из предположения, что Дм. Богров совершил террористический акт под влиянием угроз заграничных анархистов и заявленного ими требова­ния о реабилитации, то, ведь, Дм. Богров это требо­вание исполнил и по единогласному признанию всех своих сторонников и противников мужественно пошел на смерть.

Честно ли при таких условиях после его смерти отвергать значение этой «реабилитации» де­лом и клеймить его «охранником» или даже {21} «провокатором?»

Ведь весь смысл «реабилитации» заклю­чается в том, чтобы совершением террористического акта подтвердить товарищам и обществу самоотверженную преданность революционной идее. Казалось бы, что после того, как такое доказательство обще­ству дано, товарищи, безразлично, требовавшие или не требовавшие «реабилитации», должны были бы исходить из этого факта.

Между тем, в случае Дм. Богрова было сделано как раз обратное: вос­пользовались его смертью, и, следовательно, невоз­можностью для него лично дать объяснение своему прежнему поведению, для того, чтобы безнаказанно порочить его имя.

Этот случай должен послужить в будущем хорошим уроком для тех революционных деятелей, которые решили бы «реабилитироваться», идя на верную смерть!

Пусть помнят, что недаром го­ворится, что живая собака все же сильнее мертвого льва.

            Еще более странным является отношение к Дм. Богрову со стороны тех лиц, которые решительно от­вергают версию о предъявлении к нему каких либо «требований» о реабилитации, а считают, что посту­пок Дм. Богрова являлся «усложненным самоубийством».

Эта версия пожалуй, еще более нелепа, чем  предыдущая. Дм. Богров был весь, целиком, челове­ком жизни, а не смерти.

Никаких признаков того, что он мог бы покончить с собой, что в этом направ­лении работала его мысль, никем и никогда не наблю­далось. Если в последнее время он бывал подчас в мрачном настроении, то для этого достаточным объ­яснением являются, как это мы теперь знаем, труд­ности осуществления задуманного выступления. Какие имеются основания для того, чтобы притягивать {22} сюда за волосы «раскаяние», «муки совести», «безысходность положения» и проч.? Одно время говорили да­же о каких то неизлечимых болезнях Дм. Богрова, о его психическом расстройстве и другом нелепом вздо­ре, который не стоит и опровергать.

            Но, опять таки, допустим на минуту, что Дм. Богров решился на самоубийство, по неизвестным нам причинам, или, хотя бы, почувствовав раскаяние за прошлую жизнь. Люди, идущие на самоубийство, из­бирают для этого тот путь, который связан для них с наименьшими препятствиями. Очень часто этот путь оказывается самым нецелесообразным — травятся спичками или слабым раствором сулемы, когда в ми­нуту отчаяния они оказываются под рукой. Стреляют­ся, вешаются, — когда легко раздобыть нужные для этого орудия. Самоубийца, для которого характер­ным психологическим признаком является общее ос­лабление его волевых центров и перевес отрицатель­ных жизненных ощущений над положительными, за самыми редкими исключениями способен руководство­ваться идеей целесообразности даже при выборе ору­дия смерти. Таким каким либо элементарным спо­собом покончил бы со своею жизнью и Дм. Богров, если бы решился на это по мотивам, которые ему при­писывают некоторые доморощенные психологи.

            Если же Дм. Богров при своем так называемом «самоубийстве» ставит себе идейную общественно-ре­волюционную цель и решается пойти перед смертью на все испытания, которые готовила ему за его выступление одураченная охранка, месть озлобленных чиновников, жестокость военного суда и подхалим­ство перепуганного общества, то он идет не на «са­моубийство», а на «смерть» во имя определенной {23} идеи. К чему эта игра словами о «самоубийстве» пу­тем совершения террористического акта? Неужели только для того, чтобы не отдать должного человеку, который отдает свою жизнь той цели, которая в нем окончательно восторжествовала, как наиболее дейст­венная и истинная его сущность?

Я полагаю, что да­же если допустить подобную психологическую невоз­можность, как «усложненное самоубийство», то, раз это «усложнение» направлено на цель идеальную, чисто общественного характера, нужно признать, что именно эта цель руководила данным лицом, а не просто только желание уйти из жизни, как у само­убийцы. Если рассуждать иначе, то каждый герой, идущий на верную смерть, должен считаться само­убийцей. Важно и общественно-ценно то, что чело­век пошел на смерть, совершая революционное дело, а следовательно перед нами не «самоубийца», а рево­люционер.

            Таким образом, с точки зрения революционной, «реабилитация» Дм. Богрова осуществлена его смертью во имя революционного дела. Никакая дру­гая реабилитация ему не нужна. Недостаточное признание этого факта является следствием революционно-партийной точки зрения, с которой под­ходят к этому вопросу большинство исследователей. Ни социал-демократы, ни социалисты-революционе­ры, поскольку они выступают, как члены партии, не могут допустить индивидуальных революционных вы­ступлений, особенно столь крупного масштаба. Без санкции центрального комитета партии невозможно совершение террористического акта. Применение при том тактики, принципиально осуждаемой партией и революционно-партийной этикой, еще более {24} осложняет положение.

Вот почему все революционные пар­тии немедленно после того, как выяснилось, что Дм. Богров не принадлежал ни к одной из них и совершил свой террористический акт совершенно самостоятельно, поспешили отмежеваться от него.

Получилось положение довольно своеобразное: торжест­вуя по существу по поводу случившегося события, ни одна из революционных партий не решается высту­пить в защиту его виновника. Так, в газете «Знамя Труда» — центральном органе партии социалистов-революционеров, мы читаем (Знамя Труда 1911 г. №38 стр. 30.):

            «Киевская группа П. С.-Р. издала прокламацию по поводу убийства Столыпина. Выяснив роль Столы­пина и отметив холопское отношение к акту его убийства со стороны либеральной печати, проклама­ция заканчивается так: «кто бы ни был Богров, про­дукт ли Столыпинской провокации или орудие орга­низованного революционного террора, мы, с. р.-ы го­рячо приветствуем убийство Столыпина, как событие, имеющее крупное агитационное значение, как удар, внесший растерянность в правящие сферы и как акт политической мести «рыцарю» виселицы и погромов».

            Но в том же номере Центральный Комитет пар­тии социалистов-революционеров спешит поместить заявление следующего содержания: «В виду появив­шихся во всех почти русских газетах известий о причастности партии соц. - революционеров к делу Дм. Богрова, Центральный Комитет П. С. - Р. -ов заявляет: ни Ц. К-т, ни какие либо местные партийные органи­зации не принимали никакого участия в деле Дм. Богрова». (Там же, cтp. l.)

{25}     Дальше в статье «Из общественной Жизни» H. M. мы читаем: «Если Богров действительно рево­люционер, ради практического успеха растоптавший революционную этику, то он своим актом как нельзя лучше доказал, как нецелесообразна, как непрактич­на эта преступная практичность; как нецелесообраз­но жертвовать этой близорукой практичности выс­шей идеальной практичностью рациональной этики, и как в конце концов реальна эта идеальная прак­тичность, эта разумность этики» (Там же, стр. 10.).

            Я в свою очередь хотел бы лишь отметить, что Дм. Богров растоптал не «этику», и даже не «рево­люционную этику», а этику «революционно-партий­ную», и этим, главным образом, создал ту отчужден­ность, которую проявили по отношению к нему все партийные революционные организации. И с этой точки зрения, действительно, «реабилитация» его не­возможна.

            Если революционные партийные организации осудили Дм. Богрова за тот путь, который он избрал для совершения террористического акта, то для либе­ральных кругов русского общества является непри­емлемым самый террористический акт, им совершен­ный. Думаю, что эти элементы русского общества теперь несколько поколебались в своих убеждениях и готовы пересмотреть свои «принципы» относительно недопустимости «убийства» и «террора», как способов политической борьбы. Во всяком случае наиболее яр­кая выразительница этого направления, газета «Рус­ское Слово», тогда писала следующее:

            «Безумие. Покушение на убийство П. А. Столы­пина с любой точки зрения является актом безумия, {26} стоящим за пределами здравого смысла. Нет надоб­ности говорить, что убийство есть всегда убийство. Стреляние из-за угла в беззащитного человека на всех языках заклеймлено одним и тем же термином... Террористы являются закоренелыми врагами нашего прогресса. Они очень хорошо знают, что их дикие, безумные выступления открывают дорогу реакции. И эти люди говорят, что они геройски приносят себя в жертву высшим интересам родины!.. Пусть же они знают, что на их безумие Россия ответит гневным не­годованием, которое выразится в общем осуждении кровавой мести и варварской расправы» (Русское Слово от 3 сентября 1911 г.).

 

            Из этой выдержки видно, что также в глазах этих кругов «реабилитация» Дм. Богрова невозможна. В своем «гневном негодовании» они, быть может, готовы скорее оправдать Богрова-охранника, не совершивше­го политического убийства, чем Богрова-революционера, покусившегося на жизнь Столыпина!

            Вот почему нет смысла заниматься «реабилитаци­ей» Дм. Богрова. Но зато необходимо следующее, — и это является главной целью настоящей книги: нуж­но дать правдивое, отвечающее действительности, освещение делу и личности Дм. Богрова. Нужно дать логическое и психологическое обоснование тех моти­вов, которые им руководили, когда он решился на свое выступление.

Наконец, надо попытаться разобраться в показаниях Дм. Богрова на следствии, на суде и после суда (так как Дм. Богров допрашивался по неизвестным причинам и накануне смертной каз­ни) и постараться в этих показаниях отделить истину от лжи для того, чтобы понять ту борьбу, которую {27} вел Дм. Богров до последней минуты своего существо­вания.

            И мы убедимся, что если настоящая книга и не может считаться «реабилитацией» Дм. Богрова, как рядового партийного революционера, то она должна безусловно служить его оправданием, как убежденно­го и по самой природе своей неподдельного анархиста.

II. Биографические данные.

            Отряд жандармов ворвался в ночь после покуше­ния на Столыпина в дом отца для обнаружения ми­фических революционеров, которых придумал Дм. Богров, чтобы получить билет на торжества и по­пасть в близость Столыпина. На заявление родствен­ницы Дм. Богрова, что родители его, находившиеся тогда заграницей, будут страшно потрясены извести­ем о случившемся, начальник отряда заявил следую­щее:

«Дм. Богров потряс всю Россию, а вы говорите о потрясении его родителей».

            И действительно, с молниеносной быстротой весть о покушении на Столыпина распространилась по всей России, были произведены тысячи арестов людей, не имевших к Дм. Богрову никакого отношения, распро­странялись самые нелепые слухи как о событии, так и о личности Дм. Богрова, а политические пар­тии всех направлений извлекали из этих слу­хов и сплетен без всякой проверки то, что им было полезно для продолжения своей политической игры в Государственной Думе и вне ее.

Правые партии пере­именовали Дмитрия Богрова в «Мордко» (под этим {28} вымышленным именем он фигурирует в обвинитель­ном акте) и требовали еврейского погрома и разгрома революционных партий; на это евреи отвечали, что Дм. Богров — крещен, что также не соответствовало  действительности; левые — клеймили охрану и требо­вали ликвидации охранной системы; кадеты негодова­ли против террористических актов с одной стороны, но с другой стороны находили для них какие то объяснения; беспартийные требовали «привлечения к су­ду» виновных в попущении и допущении и пр., и пр.

            Об истине никто не заботился, так как важно бы­ло лишь использовать событие в качестве политиче­ского трамплина для своих собственных целей.

            Поэтому необходимо прежде всего установить главнейшие данные из жизни Дм. Богрова, которые должны нам помочь разобраться в его духовной эво­люции и объяснить его характер.

            Родился Дм. Богров 29-го января 1887 г. Отец был киевским присяжным поверенным, домовладель­цем. Дед Дм. Богрова по отцу был весьма популяр­ным в 60-х годах в еврейских кругах писателем, пи­савшим главным образом на темы из еврейской жиз­ни («Записки еврея», «Еврейский манускрипт» и друг.) и принципиальным сторонником ассимилятор­ского течения в еврействе.

Отец был весьма состо­ятельным человеком — его имущество оценивалось в сумму около 500.000 рублей — был видным членом киевского общества, в частности еврейского, пользо­вался всеобщим уважением, как хороший юрист и весьма отзывчивый человек, всегда готовый прийти на помощь нуждающемуся.

Несмотря на господство­вавший антисемитизм, он был долголетним членом {29} киевского Дворянского клуба, где он и имел возмож­ность встречаться с видными представителями киевской администрации и магистратуры. Благо­даря этим знакомствам отцу нередко удавалось выхлопотать смягчение участи и освобождение арестованных  или  осужденных  революционеров.

Так как эти услуги оказывались, конечно, бесплатно, то кабинет отца постоянно осаждался ищущими у не­го помощи. По политическим своим убеждениям отец ближе всего примыкал к левому крылу кадетской пар­тии, хотя официально в нее записан не был.

            Образование Дм. Богров получил наилучшее, ка­кое было возможно: наряду с посещением гимназии обучался иностранным языкам и занимался самообра­зованием, составив себе обширную и ценную библио­теку по социальным наукам. В гимназический пери­од он ежегодно уезжал на летние месяцы заграницу с матерью.

            По окончании гимназии в июне 1905 г. Дм. Богров поступает на юридический факультет Киевского Университета, а в сентябре 1905 г., накануне киев­ских погромных дней, по настойчивому требованию родителей, отправляется учиться заграницу, в Мюн­хен, где я также в то время посещал университет. С сентября 1905-го года по декабрь 1906-го года Дм. Богров с небольшим перерывом в один месяц, когда приехал в Киев на каникулы, находился совместно со мною в Мюнхене. Университет в Мюнхене он посе­щал мало, а занимался главным образом и очень усердно своим самообразованием, пользуясь обшир­ной университетской библиотекой.

            Пребывание заграницей чрезвычайно тяготило {30} Дм. Богрова. Он не мог примириться с той мыслью, что покинул Россию в особо тяжелое время, в мину­ту напряженной политической борьбы, пред назрева­ющими серьезными политическими событиями. Он рвется всеми силами обратно в Россию и уже в де­кабре 1906 года окончательно возвращается в Киев.

            Через год, осенью 1907 года, у Дм. Богрова был произведен первый безрезультатный обыск. У производившего обыск жандармского офицера имелся приказ об его аресте, в зависимости от результата обыска. Дм. Богров арестован не был.

Об этом об­стоятельстве я не встречал упоминания ни в одной из статей о Дм. Богрове, хотя оно имеет, как мы уви­дим далее, большое значение. В виду установленной за ним после этого обыска усиленной слежке, он ре­шает в декабре 1907 года временно уехать в Баку, к дяде, откуда возвращается в феврале 1908 г.

            В начале сентября 1908 г. Дм. Богров был впер­вые арестован и в конце сентября 1908 г. вновь осво­божден. Дома у него был после ареста произведен са­мый тщательный, но также безрезультатный обыск.

            В октябре 1908 г. он уезжает с матерью в Меран, оттуда один в Лейпциг и Париж и только в конце ап­реля 1909 г. возвращается в Киев. То обстоятель­ство, будто Дм. Богров из Лейпцига несколько раз ездил по революционным делам в Львов и даже два раза наезжал в Россию, никому из родных не было известно.

            В мае и сентябре 1909 г. Дм. Богров сдает полу­курсовые экзамены в университете, а в феврале 1910 года — окончательные. После возвращения из Пари­жа, в апреле 1909 г. Дм. Богров самым энергичным образом отдался университетским занятиям, твердо {31} решив в возможно короткий срок окончить универси­тет. В этот период, как мы увидим, Дм. Богров ушел совершенно от всякой подпольной политической рабо­ты. Он даже фактически, не мог иметь времени для таковой.

            Окончив университет, в февраля 1910 г. он уез­жает в качестве молодого помощника присяжного по­веренного в Петербург, откуда возвращается в ноябре того же 1910 г. Чувствуя, что здоровье его пришло в расстройство, он решается последовать совету роди­телей и уезжает в декабре 1910 г. отдохнуть на Ривь­еру, в Ниццу, откуда возвращается домой в феврале 1911 г. В Киеве пытается усердно заниматься адвокатурой, посещая ежедневно кабинет присяжного по­веренного А. С. Гольденвейзера, однако адвокатская работа его явно не удовлетворяет.

            С 22-го июня по 5-ое августа 1911 г. Дм. Богров находится с родителями на даче в местечке «Потоки» под Кременчугом, куда и я приехал с женой в середи­не июля из Петербурга.

            После возвращения в Киев, родители 12-го ав­густа 1911 г. уехали заграницу, я-же с женой 17-го августа выехал обратно в Петербург. Вскоре после моего отъезда, а именно начиная с 27-го августа, развернулись те события, которые завершились 1-го сен­тября 1911 г. террористическим актом Дм. Богрова, 5-го сентября — смертью Столыпина и 11 -го сентяб­ря казнью Дм. Богрова.

            Уже из этих чисто внешних данных биографиче­ского характера видно, что Дм. Богров пользовался в родительском доме преимуществами человека, которо­му открыты все пути и возможности, не знающего от­каза ни в одном сколько-нибудь разумном желании.

{32}     Во время своих частых поездок заграницу и в Рос­сии, равно как и во время пребывания дома, Дм. Богров получал от отца определенное месячное пособие, которое составляло от 100 до 150 рубл. в месяц, а после окончания университета, в Петербурге, 75 рубл. в месяц, так как тогда Дм. Богров имел еще и жало­вание по службе секретаря в Комитете по фальсифи­кации пищевых продуктов при Министерстве Торгов­ли и Промышленности — 50 р. в месяц, а также за­рабатывал кое-что и по судебным делам.

            В виду того, что Дм. Богров, как еврей, не мог по­лучить в то время звания присяжного поверенного и был стеснен в праве на практику, отец неоднократно предлагал ему более крупную единовременную сумму для организации какого либо коммерческого дела. Однако от этого Дм. Богров отказывался.      

            Я должен отметить самым категорическим обра­зом, что Дм. Богров вел самый скромный образ жиз­ни. Никогда Дм. Богров не принадлежал к кругу так наз. «золотой молодежи» и, что очень характерно, ни­когда даже не имел соответственной парадной одежды — студенческого мундира, сюртука, смокинга.

Фрак он заказал себе впервые по окончании университета, так как это было необходимо для его адвокатских су­дебных выступлений. Поэтому смешно, когда Струмилло говорит о «картах, кафе-шантанах», которые будто бы играли крупную роль в жизни Дм. Богрова.

Это опять таки относится к области ложных предпо­ложений которыми так богата статья Струмилло. Хо­тя Дм. Богров и любил карты, как игру, как азарт­ный спорт, так же, как любил шахматы или спорт, но ни разу в его жизни не было случая, чтобы из за карт он забыл о каких либо своих обязанностях, {33} попал в денежные затруднения, имел неприятности... Тем более «кафе-шантаны»...

            Для того, чтобы избежать обвинения в пристраст­ном отношении, я позволю себе привести выдержку из общей характеристики Дм. Богрова, помещенной в газете «Будущее» неизвестным мне автором:

 

            «С ранних лет Дм. Богров выдается своим ум­ственным развитием и начитанностью, интересуется историей, географией, войнами, биографиями великих полководцев, Суворовым и Наполеоном. Он упивает­ся с детства игрой в солдатики, а впоследствии всеми видами спорта.

Он был прямо таки блестящий шах­матист, но заметив, что шахматные увлечения мешают серьезным занятиям, решил внезапно бросить игру и бросил. На ряду с этими качествами он отличался душевной чуткостью, отзывчивостью и добротой...

Осенью 1905 г. Дм. Богров поступил в Киевский университет вполне сформировавшимся эсером. Во время избиения в литературно-артистическом обще­стве публики, собравшейся на реферат Водовозова, он чуть ли не один остался в зале, где неистовствовали городовые, защищаясь деревянной палкой от шашек, которыми таковая и была перерублена пополам.

Вся публика в панике ринулась из залы, а Богров не рас­терялся. Он сам рассказывал, что это был первый опыт самообладания. Действительно, перед лицом непосредственной опасности он не терялся: у него явля­лась поразительная выдержка. И замечательно: это качество сочеталось у него с большой экспансив­ностью его натуры.

Стоило ему увидеть перед собою какое-нибудь насилие, у него загорались глаза и он хватался за браунинг, который позже постоянно но­сил с собою... Все, кто когда либо имел дело с {34} Богровым, беру смелость утверждать, все без исключения признавали неотъемлемую черту Богрова, его душев­ное благородство. Оно покоряло, может быть, пото­му что оно редкое и едва ли не самое ценное качество настоящего человека. Благородство, состоявшее в том, что он до глубины души ненавидел насилие и допу­скал его только в отношении насильников, которых признавал, однако, только среди патентованных вра­гов: имущих власть.

К товарищам же, и даже ко всем мирным обывателям, относился любовно, как бы про­щая им все недостатки. Никогда против товарищей он не проявлял активной злобы — на все их промахи, на поступки их, которые шли в разрез с принципами, которые прямо нарушали понятия о человеческом достоинстве, о чести, честности, он отвечал... юмором и словами насмешки. В серьезных случаях сам уходил от таких. Тонкая духовная организация, душевная мягкость, отсутствие какой бы то ни было обыватель­щины, отсутствие рисовки, благодаря полной атрофии чувства тщеславия — вот что располагало к нему всех и делало его душою всякого общества, начиная с рабочего и кончая великосветским. К этому нужно добавить: огромную инициативу, блестящее остроумие и находчивость.

            К собственной жизни он относился настолько же легко, насколько бережно (да, именно бережно) обхо­дился с жизнью другого. Своя жизнь, говаривал он, не стоит, чтобы ее тянуть. И потому свою жизнь он сознательно прожигал. Зато когда к нему обращался товарищ-рабочий за рублем на жизнь, которого у са­мого Богрова не было, потому что он даже свои день­ги отдавал на партийные нужды, он сам обегал всех {35} знакомых, чтобы достать нужное. Это могут удосто­верить многие.

            Когда он отдавался делу, он отдавался беззаветно, всей душой, не щадя ни сил ни здоровья, ни карьеры, ни своего общественного положения, ни жизни, когда это понадобилось. И если все, кто только может, ищут теперь ответа на вопрос, ценой чего Богров по­лучил пропускной в театр билет охранника, пусть зна­ют, что только придерживаясь вышеуказанной харак­теристики Богрова, как человека, они найдут правиль­ный ответ на интересующую их и всех продолжающую интересовать и волновать загадку» (Будущее, № 24 от 31-го марта 1912 г. «К характери­стике Дм. Богрова».).

            Соответственную характеристику дают Дм. Богрову его товарищи по революционной работе. То же са­мое слышим мы от его друзей и знакомых, которым его революционная работа вообще была неизвестна.

            Далее приходится остановиться на развитии ре­волюционного мышления Дм. Богрова, т. е. на эволю­ции его революционной идеологии. Еще будучи уче­ником 5-6 класса гимназии, т. е. в период 1902-1903 года. Дм. Богров сближается с гимназическими круж­ками и партийными организациями средних учебных заведений и начинает теоретически и практически ин­тересоваться политикой. В первый период своей ра­боты он всецело подпадает под влияние своего стар­шего двоюродного брата, Сергея Богрова, жившего и воспитывавшегося также в доме отца. С. Богров был по убеждениям социал-демократ и в этом направле­нии он, конечно, старался воздействовать и на Дм. Богрова.

Однако уже очень скоро Дм. Богров начи­нает политически мыслить более самостоятельно и {36} освобождается из под его влияния. Ко времени окончания гимназии и поступления в университет в 1905 году он является убежденным социалистом-революци­онером и при том определенно левого направления. Он отвергает одностороннюю экономическую и социальную теорию социал-демократии, а также их нере­шительную, компромиссную тактику. В партии соци­алистов-революционеров он вскоре также занимает са­мую крайнюю левую позицию и входит в группу ма­ксималистов, сторонников самой решительной такти­ки, борьбы, связанной с революционными выступле­ниями, экспроприациями, террористическими актами.

 

            В таком именно настроении Дм. Богров приезжает осенью 1905 г. в Мюнхен, где я, живя с ним вместе, имел возможность непосредственно наблюдать даль­нейшую эволюцию его революционного мышления. Будучи искусственно устранен от практической рево­люционной работы, Дм. Богров всецело отдается тео­ретическому изучению революционной литературы. Тут то он и знакомится с анархо-синдикализмом или с анархизмом-коммунизмом, именуемом так в отличие от анархизма-индивидуализма (учение Штирнера). Это последнее течение Дм. Богров отвергает, так как полагает, что оно в конечном итоге приводит к буржуазному, эгоистическому идеалу, к прославлению от­дельной личности, как таковой, освобождая ее от вся­ких обязательств не только внешне-принудительного порядка, отвергаемых всяким анархизмом, но и от внутренне моральной связанности и необходимости служения социальному идеалу.       

Теоретики анархизма — Кропоткин и Реклю — стали его настольными книгами, а у Бакунина и {37} французских анархо-синдикалистов он искал руководства для дальнейшей практической деятельности.

            Быть может искусственная изоляция от русской жизни оказала на Дм. Богрова влияние обратное то­му, к которому стремились родители. Заняться об­щими науками, отказаться от русской действитель­ности и спокойно сидеть заграницей оказалось ему не под силу. Развернувшиеся в России ужасные собы­тия — еврейские погромы, созыв и роспуск 1-й Госу­дарственной Думы, политические процессы и повсе­местное господство белого террора, властно требовали возвращения Дм. Богрова на родину для того, чтобы принять активное участие в происходящей борьбе. К этому периоду относится письмо его к родителям, в котором он заявляет, что он «не может оставаться сложа руки заграницей, когда в России избивают людей».

 

            После возвращения в Киев, в декабре 1906 г., Дм. Богров окончательно примыкает к группе анар­хистов-коммунистов и хотя в 1909 г. и прекращает подпольную революционную работу в этой группе, однако по своим убеждениям остается до смерти анар­хистом.

 

            До настоящего времени мне памятны те теорети­ческие споры, которые происходили зачастую между братом с одной стороны, и отцом и мною с другой. Отец и я выступали обыкновенно в защиту эволюционного развития, брат же требовал не только револю­ционного изменения существующего строя, но пол­ного уничтожения социальных основ существующего государственного порядка. Так как мы были вооруже­ны большим запасом знаний, фактических и логичес­ких доказательств, то и оказывались обыкновенно {38} «диалектически» победителями в споре. И в этот момент, когда брат вынужден был признать себя «логически» побежденным, у него на глазах наворачивались слезы отчаяния и было ясно, что пред нами фанатик, которо­го нельзя «переубедить», так как его верования глубже его логики. Его можно было только огорчить и озлобить непониманием.

 

            Последний такой спор, запомнившийся мне, отно­сится к 1908-му году. Он произошел по следующему поводу: Дм. Богров прочел в какой то газете статисти­ку смертей от голода, происходящих ежегодно в раз­ных странах. По этой статистике значилось, что в од­ном Лондоне за последний год скончалось от голода 10 человек. В этом поистине ужасном факте Дм. Богров усмотрел доказательство того, что не может быть места такому политическому и социальному порядку, при котором возможны подобные явления. Отсюда дальнейший вывод — необходимость полного уничто­жения и переустройства современного государствен­ного и экономического строя. Отец и я указывали, ко­нечно, на то, что цифры той же статистики доказыва­ют, что в разных странах погибает от голода различ­ное количество людей, а потому социально-экономи­ческие условия Англии, где от этой причины умирает меньшее количество людей, чем в других странах, все же должны быть признаны лучшими, чем таковые в других странах.

А, следовательно, не обязательно стремиться к уничтожению современного государства, а возможно работать над улучшением и исправлением условий современной жизни.

Эту точку зрения Дм. Богров никак не соглашался признать правильной доказывая, что количественная разница не иг­рает в данном случае никакой роли — безразлично {39} умирают ли в современном государстве от голода сто или тысяча человек. Наоборот, если в такой стране, как Англия, среди окружающего избытка, богатства, роскоши, которыми пользуются некоторые классы на­селения, один человек погибает на улице от голода, то это свидетельствует о большем моральном и соци­альном разложении, чем когда в другой, бедной стра­не, гибнет тысяча человек, которых спасти было невозможно. Спор окончился так, как было указано выше.

 

            Для того, чтобы и для непосвященных в учение анархизма было ясно дальнейшее, мне придется те­перь вкратце изложить сущность той революционной идеологии, которая сложилась у Дм. Богрова, и кото­рая являлась движущей силой во всех его дальнейших решениях и его дальнейшей революционной работе.

 

            Анархизм-коммунизм является наиболее крайней и несомненно в идеологическом смысле наиболее высо­кой социальной теорией. Анархизм-коммунизм ставит себе целью освобождение человеческой личности от всякого насилия и принуждения, налагаемого на нее извне, как члена общежития. Поэтому анархисты являются принципиальными врагами государства — как общественно-принудительного, полицейского, по­рядка, собственности — как принудительно-охраняемого экономического института, церкви — как систе­мы религиозного принуждения, общественной морали — как совокупности понятий о добре и зле, воспиты­ваемых требованиями общественной традиции и обы­чая.

 

            «Анархия есть общество без государства. Анархия есть порядок и организация индивидуальной, социаль­ной и коллективной жизни сообразно согласованному {40} усмотрению участников, однако, совершенно без вся­кого принуждения со стороны какой либо посторонней власти» (Pierre Ramus. Das anarchistische Manifest, Berlin S. 8.). Ни одна группа внутри этого нового об­щества не в праве принудительно изолироваться от другой. Однако, не какое либо писанное «право» за­прещает ей это, а просто требования социальной необ­ходимости, чувства социальной взаимности. «Таким образом выход из одной какой либо группы и вступ­ление в другую или присоединение к нескольким со­вершенно свободны» (Там же, стр. 10.). Каждый член анархического общества может рассчитывать на то, что будет свобод­но располагать количеством благ, сообразно своим по­требностям.

 

            Доказательством того, что подобный строй прак­тически возможен и осуществим служат следующие соображения. Взгляд на человека, как на существо по природе своекорыстное, ленивое и жестокое, по мне­нию теоретиков анархизма совершенно ошибочный. Современного человека сделали таким только ненор­мальные экономические условия, в которых он живет. Основные же, природные свойства человеческой на­туры, как и вообще большинства живых существ, со­вершенно обратные. Общественный инстинкт и стрем­ление к взаимопомощи гораздо примитивнее, чем стрем­ление к обособлению и исключительности. Чрезвычай­но интересны исследования Кропоткина в этой области.

Его наблюдения над миром животных имеют несом­ненно высокую научную ценность. Он приводит целый ряд примеров существования ярко выраженного соци­ального инстинкта у животных. С тех пор, как чело­век существует, он существует в обществе себе {41} подобных, и сознательно или инстинктивно признает, что только сотрудничество с другими людьми и взаимо­помощь обеспечивают ему достижение его жизненных целей.

Поэтому альтруизм является совершенно таким же элементарным свойством человеческой природы, как и эгоизм, а эксцессы того и другого свойства, вы­ражающиеся в современном обществе с одной сторо­ны в фанатическом увлечении идеей самоотречения, а с другой стороны — в бессовестной эксплуатации со­циально слабейшего, являются лишь болезненными ре­зультатами современного уродливого общественного строя.

То же самое должно быть сказано и о мнимо «присущем» человеческой природе свойстве быть лени­вым, избегать работы. Современный человек бывает ленив главным образом лишь потому, что переобре­менен работой или вынужден заниматься не тем, что ему по душе. Стремление к работе есть естественная потребность к упражнению своих мускулов. Посколько таковое не переходит за пределы физически здоро­вого движения или напряжения, оно является элемен­тарной потребностью всякого нормального живого ор­ганизма. От подобной работы не станет уклоняться ни один здоровый человек. Работы в этом смысле и в этих пределах избегают лишь больные люди. Но эти последние патологические элементы нуждаются в ле­чении, а не в принуждении к труду.

            «Принуждение» нормального человека к работе мыслимо лишь при современном общественном строе, когда работа производится свыше нормальных челове­ческих сил, когда выбор таковой производится в принудительном порядке, без согласования с желанием и способностями самого трудящегося, а плоды ее {42} достаются не самому рабочему, а эксплуатирующему его труд хозяину. Больше всего жалоб на человеческую леность приходится слышать от людей, которые принадлежат к привилегированному классу бездельников и пользуются только результатами чужого труда. Естественно, что при таких условиях понятно с одной стороны стремление человека уклоняться от труда, а с другой понятно и опасение того класса людей, кото­рые живут за счет продуктов этого труда, как бы не расплодилось слишком много «лодырей», «бездельни­ков», «лентяев», т. е. таких людей, которые предпочи­тают жить так, как живут они сами — за счет чу­жого труда.

            При анархо-коммунистическом строе «лентяев» не может быть и не будет, так как не безделие, а здоро­вая работа отвечает нормальным запросам человечес­кого организма.

 

            Наконец, по поводу «жестокосердия» человека, при­сущих будто бы человеку преступных, злых ин­стинктов, для укрощения коих необходим закон и при­нуждение, анархисты указывают, что эти свойства развиваются в человеке лишь тогда, когда извращенные условия общественной жизни заставляют его отказать­ся от нормального пути согласования своих действий с интересами остальных членов общества. Человек те­ряет уважение к закону, когда убеждается в том, что государственный закон служит лишь интересам опреде­ленных привилегированных классов и не дает возмож­ности обеспечить свое существование в равной степени всем членам общества. Все теории государственного права доказывают, что подчинение людей государственной власти необходимо потому, что в противном случае дикие и преступные страсти народа являлись {43} бы угрозой для самого существования общества и го­сударства, и привели бы несомненно к его уничтоже­нию. А анархисты утверждают как раз обратное, а именно, что современный порядок государственного принуждения вызывает озлобление и протест в под­чиненных массах, так как целью этого «порядка» яв­ляется не водворение мира и добра, а как раз обрат­ное — порабощение одних классов другими и монополизирование небольшой группой лиц большинства об­щественных благ.

            При анархо-коммунистическом строе мир и поря­док будут обеспечены не насилием, страхом пред властью государства, законом, а отсутствием поводов для нарушения морального закона, так как пользова­ние всеми благами будет равно доступно для всех чле­нов общежития.

 

            Что касается тактики анархистов в их борьбе про­тив современного государства и порядка общественного насилия, то я позволю себе процитировать некоторые выдержки из анархической литературы.  

Поста­новления Лондонского Конгресса анархистов 1881 г. по этому поводу гласят так: «Конгресс постановил, что пропаганда словом и в печати недостаточна и рекомен­дует, как главное агитационное средство — пропаганду действием. Он объявляет, что одобряет полное и насильственное разрушение существующих учрежде­ний; он объявляет, что считает нравственными все средства, которые служат для разрушения современ­ного безнравственного общества; он объявляет, что час для выступления и для революционного действия наступил и требует полного напряжения всех сил для того, чтобы путем действий идея революции и револю­ционный дух были подняты на должную высоту. {44} Почва законности, на которой до сих пор в общем остава­лись, должна быть покинута, так как к революции ве­дет исключительно выступление на противозаконном пути» (Газета «Свобода», Нью Йорк, 30-го июля, 6 и 13 ав­густа 1881 г.).

            Анархисты стоят на той точке зрения, что для до­стижения их целей дозволено всякое средство, и отри­цание закона — их высший принцип (Bericht des General-Anwaltes über die anarchistischen Umtriebe in der Schweiz v. 21. Mai 1885.).

            «Мы считаем всякое средство, которое способству­ет делу социальной революции, правильным и рекомен­дуем его. Наши враги никогда не были разборчивы в выборе средств для борьбы с народом. Разбой и убийство стали второй их натурой. Так пусть же бу­дет: око за око!» («Свобода», Нью-Йорк, 7-го июля 1884 №  23.)

            Если преступные деяния носят частный, не поли­тический характер, т. е. относятся к разряду так наз. «уголовных преступлений», то они совершенно не ин­тересуют анархиста ни в положительном, ни в отрица­тельном смысле. Но «если преступления совершены в интересах революционного дела, то мы их одобряем, независимо от того, нравятся ли нам отдельные под­робности или нет» («Свобода» Нью-Йорк 5 июля 1884 г. № 27.).

            «Нужно нападать, где и как возможно! Чем бес­шумнее лакеи порядка могут быть ликвидированы, тем меньше опасности при выступлении. Револьвер — хорош, когда угрожает крайняя опасность; динамит — нужно пускать в ход лишь при самых серьезных, политических выступлениях. А вообще, кинжал и яд весьма практичные средства пропаганды» («Свобода» Нью-Йорк 25 января 1886 г, № 4.).

 

{45}     Все приведенное выше относительно тактики анар­хистов в их борьбе с существующим правопорядком может быть формулировано в трех словах: «цель оправ­дывает средства». Это положение толкуется анархи­стами в самом широком, не допускающем никаких ограничений смысле. Отдельные, революционно на­строенные личности совершают покушения на отдель­ных представителей государственной власти или эконо­мического правопорядка, более значительные группы, запасшись оружием, поднимают революционные вос­стания, а рабочий пролетариат, сила которого заклю­чается в его голых руках, объявляет всеобщую забастовку.

            Однако, главным залогом для успеха анархического движения является не только проникновение каждого отдельного лица теоретическими лозунгами и не толь­ко практическое их выявление во внезапных, из ряда вон выходящих революционных выступлениях. Торжество идеи анархизма должно прежде всего проявить­ся в осуществлении его идеологии в повседневной, буд­ничной жизни. Тот, кто не только выдает себя за анархиста, но и действительно является им, должен быть таковым во всем своем поведении и во всем об­разе жизни.

«В протесте индивидуума и группы лиц против су­ществующего порядка заключается первый толчок к новому. Анархист это понимает; его протест имеет место каждый день. Он не подчиняется никакому за­кону, обычаю, традиции, морали; он подчиняется лишь требованиям своего разума и своего идеалистического принципа. И тем, что его образ жизни в духовном, материальном, моральном, интеллектуальном и психи­ческом отношении отличен от образа жизни рядового {46} человека, он действует разлагающим образом на су­ществующее, строя для будущего, для будущего сво­бодного общества» (Pierre Ramus, «Das anarchistische Manifest», Berlin, S. 15.).

            Таковой и была в общих чертах революционная идеология Дм. Богрова, когда он в конце 1907 г. вер­нулся из Мюнхена в Киев и ушел с головой в револю­ционную работу.

 

III. Революционная работа Дм.. Богрова с 1907 по 1910 г.

            Никому из родных и даже друзей Дм. Богрова до самого последнего периода его жизни не было извест­но, насколько интенсивно он погрузился в революцион­ное дело. Хотя ни для кого не были секретом крайние левые политические убеждения Дм. Богрова, однако, свое активное участие в пропаганде среди рабочих и в революционных выступлениях он умел скрывать с по­разительной конспиративностью. Чтобы не возбуж­дать подозрений среди домашних, он сделал себе правило никогда не пропускать времени домашнего обеда, не   уклоняться   от   исполнения определенных обязанностей по отношению к друзьям и знакомым семьи. Он избегал переодеваний, а когда, иной раз, сбрасывал студенческую тужурку и одевал черную фет­ровую шляпу вместо студенческой фуражки, то ста­рался никем не замеченный выходить из дому.

            Вообще, в отдельных разговорах со мною он возму­щался полным отсутствием конспиративности в {47} революционных организациях. Он жаловался на то, что члены партий страдают «недержанием речи», не стесняются показываться везде и всюду, на улице, в кине­матографе, в публичных собраниях, даже когда го­товят какое либо решительное выступление, и удив­лялся, как при таких условиях удается вообще что либо скрыть от охранного отделения.

            Для характеристики Дм. Богрова, как революцион­ного деятеля, я позволю себе привести отзывы о нем двух его товарищей по работе.

            «Восхищение его умом, стойкостью, тактичностью и находчивостью в опасных случаях было больше, чем недовольство его недостатками, свойственными всяко­му человеку.

            Прежде всего Дмитрия характеризовали, как уме­лого и смелого боевика и хорошего, приковывающего внимание оратора.

            Говорил он всегда мало и говорил всегда дело.

            Он был из тех людей, у которых слова не расхо­дятся с делом.

            Деление труда в партийных выступлениях не было свойственно ему практически.

            Глубоко и умело разбираясь в теоретических во­просах, он ловко владел и оружием.

            Ни его образование, ни его социальное положе­ние не выдавали его, как «барского сынка», занимаю­щегося революцией «от скуки».

            В обыденной жизни всегда прост и обходителен, он был душой рабочей среды и ловко с ними уживал­ся, как с «равными».

            Правда, замкнутость его натуры требовала от него частенько «быть в себе самом», но зато минуты «вдохновения» — были очаровательны.

{48}     За свою недолгую жизнь ему неоднократно прихо­дилось участвовать в террористических выступлениях, где он не выказывал страха, а проявлял такую же глу­бину ума и тактики, как в обычной организаторской работе...

            Замечательно то, что в числе неудовольствий по адресу Дмитрия — против тех черт его характера, в каких я и многие другие находили одно из лучших до­стоинств человека вообще и революционера в особенности — указывалась замкнутость его натуры, свиде­тельствующая о богатстве внутреннего мира, и конспи­ративность, говорящая об опытности и серьезном от­ношении к делу» (Из письма товарища Дм. Богрова, привлеченного по делу Г. Сандомирского и др. цит. по А. Мушину, «Дмитрий Богров и убийство Столыпина», Париж, 1914 г., стр. 89.).

            Другой близкий товарищ Дм. Богрова по револю­ционной работе, Герман Сандомирский, пишет следую­щее:

            «Наиболее ярким периодом моего знакомства и совместной работы с Дмитрием Богровым я считаю по­следние 2-3 месяца 1907 г. Познакомился я с ним летом того же года, как с членом Киевской группы анархистов-коммунистов. Но в первый период наши отношения были довольно формальные. У Дмитрия Богрова тогда было больше связей среди киевских ра­бочих, чем у меня. Он был чисто местным работни­ком и его знали, как деятельного организатора и про­пагандиста. Если мне не изменяет память, его пропа­гандистская работа имела место, главным образом, среди отдельных кружков арсенальных рабочих, в бо­лее широких размерах — среди булочников, каретни­ков, сахарников (Демиевка). Я же до того времени работал в других центрах и в Киеве был {49} сравнительно новичком. Как работник, Богров мне всегда чрезвычайно нравился. В нем, конечно, легко было наблюдать черты, присущие революционной интеллигенции того времени, но в нем поражала его неутомимая энергия, которая так отличалась от дилетантизма обычного российского интеллигента.

В противоположность дру­гим студентам, работавшим в революционном движе­нии, Богров вовсе не считал себя «спецом» по пропа­ганде или по составлению листовок. Он не уклонялся никогда и от других видов революционной деятель­ности: принимал участие в подготовке боевых предпри­ятий, экспроприации и т. д., не уклонялся и от мел­кой, повседневной организационной работы. Никто и никогда от Богрова не мог услышать весьма распро­страненных в тогдашней недисциплинированной интеллигентной среде ответов вроде: «Эта работа мне не подходит ... Я к ней не подготовлен ... Я предпочи­тал бы, товарищи, что-нибудь другое» и т. д.» (Г. Сандомирский. «К вопросу о Дмитрии Богрове. Ка­торга и ссылка» 1928 г., №2 стр. 15, 16.)

            «Еще в 1907 г. у меня зародилась мысль о совер­шении террористического акта в форме убийства кого либо из высших представителей правительства, ка­ковая мысль являлась прямым последствием моих анархических убеждений», говорит Дм. Богров в своих показаниях следователю по особо важн. делам В. И. Фененко от 2-го сентября 1911 г. В показаниях от 1 -то сентября 1911 г. жандарм, полк. Иванову, Дм. Богров заявляет: «решив еще задолго до наступ­ления августовских торжеств совершить покушение на жизнь министра внутренних дел Столыпина, я искал способ осуществить это намерение».

«Вернувшись в Киев (из Мюнхена — курсив мой), {50} я в декабре 1906 г. примкнул через студенческий кру­жок к группе анархистов-коммунистов ... Примкнул я к группе анархистов вследствие того, что считал правильной их теорию и желал подробнее познакомиться с их деятельностью». (Показание Дм. Богрова след. В. И. Фененко от 2-го сентября 1911 г.)

            Эти показания Дм. Богрова следственным властям совершенно совпадают со сведениями, сообщаемыми нам его товарищами по анархической группе. Г. Сандомирский сообщает о разногласиях, возникших на Киев­ской городской конференции группы анархистов-коммунистов, состоявшейся в конце 1907 г., в которой Дм. Богров принимал деятельное участие.

На этой конференции Дм. Богров «возбудил недовольство той части конференции, состоявшей из боевиков, ко­торой было поручено в конспиративном порядке обсу­дить ряд замышлявшихся террористических актов, именно тем, что предлагал организовать ряд покуше­ний против высших военных и полицейских чинов Киева.

Среди нас было много горячих апологетов антибуржуазного террора, которые возмущались ре­чами Богрова и заявляли, что с такой программой террористической деятельности ему следовало бы обратиться не к анархистам, а к боевой организации со­циалистов-революционеров. Эти товарищи подчерки­вали, что Богров не предложил ни одного акта против местной буржуазии. Именно им Богров горячо возра­жал, доказывая, что анархизм хотя и не имеет ничего общего с парламентаризмом, ни с демократией, но дол­жен возглавлять собою и политическую борьбу с самодержавием» (Г. Сандомирский. «К вопросу о Дм. Богрове, Каторга и Ссылка», 1826 г. № 2, стр. 19.).

{51}     Насколько я лично припоминаю, речь шла тогда о покушении на командующего войсками Киевского Военного Округа, на начальника Охранного Отделе­ния, о взрыве Киевского Охранного Отделения и Киевского Жандармского Управления, об освобожде­нии заключенных, об организации побегов и проч.

            В ноябре 1907 г., как было указано выше, у Дм. Богрова был произведен первый обыск. Обыск оказался безрезультатным, хотя был произведен с необычайной тщательностью и продолжался около 4-х часов в одной комнате. Арестован Дм. Богров не был, однако, за ним устанавливается столь настойчи­вое наблюдение, что он решает по совету товарищей на время уехать из Киева.

            Возвратившись в Киев в конце февраля или нача­ле марта 1908 г., он вновь принимается за револю­ционную работу и помещает в газете «Анархист» № 3 корреспонденцию о развитии анархической работы в Киеве. В этой корреспонденции Дм. Богров между прочим пишет следующее:

            «В настоящей заметке я намерен выяснить те прин­ципы и основные положения, которым стремились сле­довать работавшие товарищи в Киеве, осветить вну­тренний процесс организации киевских анархистов-коммунистов, не останавливаясь на положении местной хроники движения, не перечисляя временные неуспехи и систематические неудачи, которые выпали на нашу долю.

            «Практика революционной работы выдвинула це­лый ряд вопросов, требовавших немедленного разре­шения. Среди них первое место занял вопрос об от­ношении к экспроприациям. Киев не представлял ис­ключения из других южных городов. В нем также {52} оперировали группы экспроприаторов, употреблявших деньги на личные нужды своих членов и прикрывав­шиеся именем анархизма. Даже в среде более или ме­нее идейной, из которой впоследствии вышли энергич­ные работники, развился чрезвычайно дух «компро­мисса».

            «Совершавшие экспроприацию выговаривали на свои личные нужды известный процент с экспропри­ированных денег и т. д. Анархисты-коммунисты Киева категорически отвергли всякое содействие к улучшению материального положения товарищей пу­тем денежных экспроприации на том основании, что такая экспроприация есть ничто иное, как переход де­нег от одного собственника к другому и что она не имеет никакого революционного значения.

            «Все члены Киевской группы заранее отказыва­ются от пользования экспроприированными деньгами на личные нужды, предназначая их исключительно в распоряжение группы для продолжения и расширения деятельности».

            Далее в той же корреспонденции Дм. Богров оста­навливается на вопросе об отношении а. - к. к профессио­нальному движению, к отдельным террористическим актам и проч.

 

            Настоящая корреспонденция приведена мною с той целью, чтобы доказать, что и в 1908 г. Дм. Богров стоит в центре революционной работы анархистов-ком­мунистов.

            Киев к тому времени становится центром, штаб-квартирой, куда стекались анархисты отовсюду для получения явок, справок, денежных выдач и проч. Дм. Богров распоряжается деньгами, полученными Киевской группой в июле 1908 г. от борисоглебских {53} максималистов за некоторые услуги, которые киев­ские анархисты-коммунисты оказали сидящим в Киев­ской тюрьме максималистам. Деньги эти, в сумме 1080 р. 50 к., расходовались на революционные нуж­ды группы в течение времени до середины сентября 1908 г. и подробный отчет в этих деньгах был напечатан в «Бунтаре» № 4 за 1909 г. (А. Мушин, Дмитрий Богров и убийство Столыпина, стр. 112.)

            10 сентября 1908 г. Дм. Богров был арестован, а на квартире его был произведен самый тщательный обыск. Обыск и в этот раз оказался безрезультатным. После освобождения, 25 сентября 1908 г. Дм. Богров показывал мне записки, на его счастье, не найденные при обыске. По его словам это были рецепты различ­ных химических составов и взрывчатых веществ и об­наружение этих записок его несомненно погубило бы. Ныне я более склонен предполагать, что дело каса­лось не «рецептов взрывчатых веществ», а резолюций конференции анархистов, заключавших фамилии ря­да лиц, и хранившихся по свидетельству Г. Сандомирского у Дм. Богрова.

            Освобождение Дм. Богрова последовало после усиленных хлопот отца пред местной администрацией. Будучи на свободе Дм. Богров устанавливает, что слежка за ним продолжается. Он должен избегать встреч со своими товарищами, чтобы их не провалить, он старается не выходить из дому.

Одновременно с этим в Киевской Лукьяновской тюрьме возникают слухи о связи Дм. Богрова с ох­ранным отделением, дошедшие и до него самого. По требованию Дм. Богрова в тюрьме состоялось сове­щание всех товарищей, работавших с Дм. Богровым, {54} и это совещание вынесло резолюцию, совершенно оп­равдавшую его. Резолюция эта была переслана Дм. Богрову и резолюцию эту он впоследствии имел намерение напечатать в одном из анархистских органов в Париже. Товарищи убедили его этого не делать, так как считали это лишь раздуванием ничтожного дела.

            В середине 1909 г. можно считать законченным период революционной работы Дм. Богрова, как чле­на Киевской группы анархистов-коммунистов. Как бы­ло указано выше, к этому времени. Дм. Богров при­нимается усиленно за занятия университетскими нау­ками, держит экзамены в мае и сентябре того же года, а в феврале 1910 г. сдаст окончательные экзамены по юридическому факультету.

По окончании университета он уезжает в марте 1910 г. в. Петербург. К этому периоду относится и неоднократно повторявшееся им заявление о том, что он считает возможным совер­шение террористического акта исключительно инди­видуально, без помощи с чьей либо стороны. «В та­ком деле никогда и никому нельзя довериться», гово­рил он в 1909 г. двоюродному брату, приезжавшему к нам погостить из Москвы. Одновременно они вели разговоры на тему о том, кто самый опасный и вред­ный человек в России, устранение которого было бы наиболее целесообразно. И в этих разговорах они не­изменно возвращались к имени Столыпина...

 

            Одновременно с этой революционной работой по группе анархистов-коммунистов, Дм. Богров, как это обнаружилось лишь после события 1-го сент. 1911 г., вел борьбу и на совершенно ином фронте. Из сопо­ставления показаний самого Дм. Богрова на предва­рительном следствии с показаниями начальника {55} Киевского охранного отделения Кулябко можно с извест­ной достоверностью предположить, что Дм. Богров впервые  явился к Кулябко с предложением своих услуг в середине 1907 г.

По официальной справке Киевского Охранного Отделения о сотруднике «Аленском» (Дело Деп. Пол. 124 № 124в/1911 г.) зна­чится следующее: «По отчетам Киевского Охранного Отделения в числе сотрудников сего отделения с фев­раля 1907 г. по март 1910 г. состоял по анархистам-коммунистам «Аленский» (условная кличка, данная Дм. Богрову). Получал 100 рублей в месяц». В своих показаниях следователю по особо важным делам Фененко от 2-го сентября 1911 г., Дм. Богров говорит следующее: «Когда я впервые явился в середине 1907 г. в охранное отделение, то начальник его, Ку­лябко, расспросил меня об имеющихся у меня све­дениях и, убедившись, по-видимому, что таковые сов­падают с его сведениями, Кулябко принял меня в число своих сотрудников и стал уплачивать мне 100-150 руб. в месяц... Всего работал я в охранном отделении около 2 1/2  лет».

 

            Все исследователи дела Дм. Богрова, считают со­вершенно невыясненным, по каким причинам Дм. Бог­ров решился завязать отношения с охранным отделе­нием. Между тем вопрос этот разрешается чрезвы­чайно просто, если подойти к нему с точки зрения психологии самого Дм. Богрова. Вся короткая рево­люционная жизнь и деятельность Дм. Богрова являет нам картину совершенно стройного, последовательно­го развития, закончившегося именно тем, что являлось целью его жизни.

            Появление Дм. Богрова у начальника Киевского охранного отделения Кулябко в середине 1907-го года, {56} совпадает, как мы видели, с самым разгаром его рево­люционной работы, в качестве члена группы анархи­стов-коммунистов. Воодушевленный идеологией этого учения, недавно вернувшись из заграницы, где больше не в силах был усидеть «без дела», бросившись с го­ловой в самую гущу революционной работы и прини­мая в ней самое активное участие во всех направ­лениях, Дм. Богров одновременно со всем этим на­правляется... на службу в охранное отделение! Разве уже априори не ясно, что поступок этот является ничем иным, как шахматным ходом и одним из путей, избранным им, наряду с целым рядом других, для достижения все тех же революционных целей!

 

            Вспомним приведенные выше принципы «анархи­ческого манифеста», в котором объявляется, что «вся­кие средства», допустимы для достижения постав­ленной себе революционной цели, и мы поймем, что Дм. Богрова, тогда 20-ти летнего юношу и фанатика анархической идеи, не могли остановить никакие «ре­волюционно-этические» соображения от того шага, который он признал полезным для осуществления сво­их анархических целей.

            Не могли его также остановить и соображения «партийной дисциплины», так как революционная ор­ганизация, к которой принадлежал Дм. Богров, не яв­лялась «партией» в смысле объединения, подчиня­ющего своих членов определенным правилам рево­люционного поведения и предъявляющего к ним уста­новленные требования дисциплины или тактики.

 

            Дм. Богров был членом свободного революцион­ного объединения, группы анархистов-коммунистов, принципиально чуждого всякой «принудительной» рег­ламентации поведения. Учение анархистов {57} предоставляет каждому члену организации по свободному усмотрению определить линию своего поведения и только руководствуясь своей собственной совестью избирать пути для осуществления своих революцион­ных целей.

            Дм. Богров избрал в качестве одного из таких путей — использование охранного отделения для со­вершения террористического акта, и, как мы знаем, именно этот путь, а не какой либо иной, дал ему воз­можность достигнуть того, что являлось целью его жизни и революционной работы.

            Я утверждаю, что для того, чтобы понять посту­пок Дм. Богрова, а также для того, чтобы понять и оценить его личность, исследователи дела должны от­речься как от точки зрения «буржуазной морали», так и от «партийной революционной этики», а должны стать   единственно на почву психологии анар­хизма. Тогда эта часть «загадки Богрова» получит простое и убедительные объяснение.

            Труднее было бы доказать вышеприведенные ут­верждения, если бы наряду с идейными мотивами можно было бы, хотя бы с некоторой вероятностью, предположить существование каких либо иных, своекорыстных, побуждений, заставивших Дм. Богрова направиться в Киевское охранное отделение. Однако, наличность подобных побуждений довольно едино­душно отвергнется всеми исследователями.

 

            Действительно, звание «агента охранного отделе­ния» далеко не почетное, а служба его отнюдь не спо­койная и безопасная. Нельзя не признать, что даже для самого беспринципного человека буржуазного класса требовалась бы большая доля решимости, если не сказать отчаяния, для того, чтобы избрать такую {58} «карьеру». Несомненно, что молодой человек из бога­той семьи, вращающийся в лучших интеллигентских кругах общества, и, притом, проникнутый резко революционным настроением, мог бы завести сношения с охранным отделением, лишь под давлением каких либо особенно тяжелых, роковых обстоятельств. И при этих условиях поступок его не мог бы быть оправдан, но, во всяком случае, он был бы объясним.

            Таких обстоятельств в жизни Дм. Богрова никогда не было, и даже сам Кулябко, заинтересованный в том, чтобы дать правдоподобное объяснение для поступле­ния Дм. Богрова к нему на службу, не приводит ни­каких данных этого рода.

 

            Как мы видим, материальные соображения не мо­гли играть решительно никакой роли в данном случае, так как Дм. Богров не только не испытывал никогда никакой нужды, но, наоборот, всегда имел излишек денег в своем распоряжении. Как я уже указывал выше, отец не жалел для него никаких средств, что видно из значительных расходов, которые произво­дились на его образование и путешествия заграницу, и, конечно, Дм. Богров не услышал бы отказа, если бы ему, по каким либо соображениям, нужно было по­лучить от отца лишнюю сумму денег. В показании от 2-го сентября 1911 г. следователю Фененко Дм. Бо­гров, между прочим, говорит следующее: «я лично всегда жил безбедно, и отец давал мне достаточные средства для существования, никогда не стесняя меня в денежных выдачах».

            Каким же образом при таких условиях Кулябко мог соблазнить Дм. Богрова жалованием в 100 руб­лей в месяц (ср. приведенную выше справку из дела Департамента полиции)? Здесь же приходится {59} указать и на то, что отец в виду частых поездок заграницу поручал Дм. Богрову управление своим домом, на вре­мя своего отсутствия. Таким образом в распоряже­нии Дм. Богрова часто бывали крупные суммы, посту­павшей квартирной платы (около 3.000 руб. в месяц).

 

            Если, таким образом, материальный мотив совер­шенно отпадает, то напрашивается вопрос, не было ли в жизни Дм. Богрова такого момента, когда Кулябко мог оказать на него давление и заставить путем при­нуждения стать секретным сотрудником?

            Таким моментом мог быть только арест Дм. Бо­грова и угроза тяжкого наказания за принадлежность к группе анархистов-коммунистов. Однако, и это предположение отпадает.

Дм. Богров был арестован лишь один раз, а именно 10-го сентября 1908 г., т. е. тогда, когда по сведениям Департамента полиции он уже давно числился сотрудником. Обыск, произве­денный у Дм. Богрова в 1907 г. арестом его не сопро­вождался.

Следовательно и этого своекорыстного мо­тива — стремления к смягчению своей участи или освобождению из под ареста у Дм. Богрова быть не могло.

Наконец, необходимо остановится на том объясне­нии, которое официально дает сам Дм. Богров этому своему поступку. В том же показании от 2-го сентяб­ря 1911 г. Дм. Богров говорит следующее:

            «Примкнул я к группе анархистов вследствие того, что считал правильной их теорию и желал подробнее познакомиться с их деятельностью. Однако, вскоре, в середине 1907 г. я разочаровался в деятельности этих лиц, ибо пришел к заключению, что все они преследуют главным образом чисто разбойничьи цели. Поэтому я, оставаясь для видимости в партии, решил {60} сообщить Киевскому охранному отделению о деятель­ности членов ее. Решимость эта была вызвана еще тем обстоятельством, что я хотел получить некоторый излишек денег. Для чего мне был нужен этот изли­шек — я объяснять не желаю».

            Явная несообразность этого объяснения и проти­воречие с остальными частями того же показания, а также с установленными фактами, бросаются в глаза. О невозможности материального мотива я уже гово­рил, да и притом, как мы видели, сам Дм. Богров по­казал раньше, что отец его никогда не стеснял в де­нежных выдачах. Это, очевидно и заставило судеб­ного следователя Фененко задать ему вопрос, для чего ему нужен был «излишек денег», на каковой во­прос Дм. Богров не нашелся, что ответить, а по­тому не пожелал дать объяснения.

            Что касается указываемого им главного мотива для своего поступления в число сотрудников охран­ного отделения, а именно разочарования в деятельно­сти анархистов, то неужели это объяснение может кому-нибудь показаться правдоподобным?

Такое «ра­зочарование» могло быть основанием для того, чтобы немедленно выступить из группы и прекратить сноше­ния с прежними товарищами; быть может оно могло его заставить задуматься о сущности анархического учения и привести к отказу от него; или, наконец, «разочарование» это могло заставить его начать борь­бу за создание новой группы «чистого» анархизма. Но каким образом такое «разочарование» могло побу­дить Дм. Богрова поступить в охранное отделение — это совершенно не понятно: ведь, никогда он не стал бы интересоваться борьбой с разбойничьими или пре­ступными элементами, как таковыми, если даже и {61} допустить, что, ему пришлось с ними столкнуться в группе товарищей анархистов!

 

            Из предыдущего фактического материала мы видим совершенно обратное. Дм. Богров продолжает в 1907 г. принимать самое активное участие в работе киевской группы анархистов-коммунистов и при его участии на конференциях 1907-1908 г. выносятся серьезные резолюции, приведенные выше, свиде­тельствующие об успехах внутренней организации группы и о проведении ряда принципиальных положе­ний по вопросу о тактике группы.

            Далее, в том же показании от 2-го сентября Дм. Богров заявляет совершенно определенно: «еще в 1907 г. у меня зародилась мысль о совершении тер­рористического акта в форме убийства кого либо из высших представителей правительства, какова мысль являлась прямым последствием моих анархических убеждений».

            Таким образом ни о каком «разочаровании» Дм. Богрова в учении анархизма не могло быть и речи.

 

            Поэтому, когда в дальнейшем своем показании Дм. Богров говорит; «вскоре по приезде в Петербург, в июле 1910 г., я решил сообщить Петербургскому охранному отделению или Департаменту полиции вы­мышленные сведения для того, чтобы в революцион­ных целях вступить в тесные сношения с этими учреждениями и детально ознакомиться с их деятель­ностью», судебный следователь Фененко задает ему вполне логичный вопрос: почему же после службы в Киевском охранном отделении у него явилось вновь стремление служить революционным целям.

На этот вопрос Дм. Богров, видимо растерявшись, не поже­лал ответить, а вместо этого вновь повторяет; {62} «по прибытии в Петербург, я снова сделался революцио­нером, но ни к какой организации не примкнул. На вопрос о том, почему я через такой промежуток вре­мени из сотрудников охранного отделения снова сде­лался революционером, я отвечать отказываюсь».

            На справедливое замечание суд. след. Фененко, что это ведь не логично. Дм. Богров заявляет: «мо­жет быть по вашему это нелогично, но у меня своя логика».

            Вот каковы «нелогичные», а вернее, противоречи­вые и заведомо ложные показания самого Богрова о мотивах, побудивших его вступить в связь с охран­ным отделением.

 

            Мне придется дальше еще вернуться к оценке по­казаний Дм. Богрова во всей их совокупности. Ли­цам, причастным к юриспруденции, хорошо известно, что к показаниям подсудимого, в каком бы смысле таковые ни давались, должно относиться гораздо более критически и осторожно, чем к показаниям любого свидетеля. И если это верно для обстановки обыч­ного уголовного дела, то еще во много раз вернее в обстановке того сложного политического процесса, ко­торый имел место в данном случае.

 

Для вступления Дм. Богрова в число сотрудни­ков Киевского охранного отделения в 1907 г. есть и может быть лишь одно объяснение, а именно то же самое, какое им самим дано для объяснения своего по­явления в Петербургском охранном отделении в 1910 г., а впоследствии вновь в Киевском охранном отделении в 1911 г.: решение использовать охранное отделение для достижения своих революционных це­лей и, в частности, для совершения террористического акта, задуманного еще в 1907 г.

 

{63}     И поэтому то Дм. Богров, совершенно прекратив свою подпольную революционную работу по группе анархистов в 1909 г., тем не менее продолжает поддер­живать связь с Киевским охранным отделением, твер­до решив еще раз прибегнуть к его помощи в революционном деле.

            Б. Струмилло приводит выдержку из дела Депар­тамента полиции от 1911 г. № 124-а т. 1, перепеча­танную также и в статье Е. Лазарева, в которой при­водятся сведения, сообщенные Дм. Богровым за 1909 г. и 1910 г. об анархистах, социалистах-револю­ционерах и социал-демократах Киевскому охранному отделению. (Б. Струмилло. Красная Летопись 1923 г. № 9 стр. 182. )

            Именно, по поводу цитированных Струмилло «све­дений» об анархистах, социалистах-революционерах и социал-демократах, будто бы сообщенных Дм. Богро­вым Киевскому охранному отделению и служащих главным основанием отрицательных выводов Стру­милло о личности Дм. Богрова — в том же деле Де­партамента полиции за 1911 г. № 124-в, имеются два других весьма важных документа: «справка о со­труднике Киевского охранного отделения Аленском и «справка по сведениям сотрудника Аленского (Бог­рова)». Эти документы, странным образом, Струмилло совершенно обходит молчанием, хотя именно они име­ют решающее значение в оценке деятельности Дм. Бог­рова в киевском охранном отделении. В них доподлин­но значится следующее:

Справка о сотруднике Киевского охранного отделения Аленском:

            ...«Из обозрения сводок агентурных сведений, поступавших из Киевского охранного отделения усматривается, что сколько-нибудь {64} серьезных сведений «Аленский» по анархистам-коммунистам не давал (курсив мой) ... По докладу начальника С. - Петербургского охранного отделения полковника фон-Коттена, в июле прошлого года (1910 - прим. мое) «Аленский» был рекомендован ему подполковником Кулябко. «Аленский» сразу не внушил доверия пол­ковнику фон-Коттену и, так как он никаких сведений не давал, то в декабре 1910 г. названный штаб-офицер прекратил сношения с «Аленским», выдав ему содержание за январь. После сего «Аленский» уе­хал за границу, на юг Франции, откуда в январе сего года обратился к полковнику фон-Коттену с прось­бой о материальной поддержке в виду переживаемого тяжелого положения. Полковник фон-Коттен день­ги по указанному адресу «Аленскому» отправил, но таковые были возвращены за невостребованием (курсив мой).

            Что касается второй «справки» — по сведениям сотрудника «Аленского», то, в виду значительного интереса, который представляет эта справка, освеща­ющая значение тех сведений, которые были сообщены Дм. Богровым Киевскому охранному отделению и ко­торые цитируются Струмилло, как неопровержимое доказательство его провокации. — я привожу эту справку целиком.

 

Д. Д. П. 124-в/1911 г. З.

 

СПРАВКА

по сведениям сотрудника «Аленского».

 

Стр. 2-я.

                        Верцинский, Сигизмунд. Све­дений об аресте, обыске и вообще о {65} привлечении к переписке или дозна­нию с 25 Июля 1909 года в Депар­тамент полиции не поступало.

 

Стр. 2-я.

                        Берлин, Александр Абрамов, студент Цюрихского Университета. Тоже.

 

Стр. 2-11-я.

                        О лицах, проходивших по делу Мержеевской,   составлена   справка 7-м Делопроизводством.

 

Стр. 12-я.

                        Божок,   Григорий, сапожник, Сведений об аресте, обыске и вооб­ще о привлечении к переписке или дознанию с 31 Декабря 1908 года в Департамент Полиции не поступало,

 

Стр. 13-я.

                        Грузенберг, Иосиф Яковлев, мещанин гор. Нежина. Сведений об аресте, обыске и вообще о привлече­нии к переписке или дознанию с 4 Января 1909 года в Департамент Полиции не поступало.

 

Стр. 13-я.

                        M и л я е в, Александр Петров. Тоже.

Стр. 13-я.

                        Х о р о л ь, Энта-Малка Лейбова, ученица музыкального училища. По донесению  Начальника Киевского Охранного отделения от 23 Мая 1909 года за № 1760 Энта Хороль по агентурным соображениям аре­стована быть не могла.

 

Стр. 14-я.

                        П р о с о в, Афанасий, студент-ме­дик Университета. Сведений об аре­сте, обыске и вообще о привлечении к переписке или дознанию с 5 Мар­та 1909 года в Департамент Поли­ции не поступало.

 

Стр. 14-я.

                        Книжник, Израиль Самуилов, анархист «Ветров» 22 Марта 1909 года Израиль Книжник был задер­жан в гор. С.-Петербурге, где он про­живал по документу на имя дантиста Бориса Яковлева Розенблюма, но арест его произведен был тогда по телеграмме из Парижа о выезде анар­хиста «Ветрова» в С. - Петербург. Начальнику Киевского Охранного Отделения в виду вышеупомянутой телеграммы было в Марте того же года телеграфировано о выезде анар­хиста «Ветрова» с просьбой в случае прибытия арестовать. В ответ на это надворный советник Кулябко телеграфировал, {67} что «Ветров» живет по паспорту на имя Розенблюма, вы­данному в Красноярске пятнадцатого Ноября 1906 года, так как эти све­дения известны лишь двум лицам, прошу распоряжения об очень осто­рожном использовании их.

­

Стр. 15-я.

             Горницкий, Владимир Иоси­фов. Сведений об аресте, обыске, вообще о привлечении к переписке или дознанию с 3 Мая 1909 года в Департамент Полиции не поступало.

 

Стр. 15-я.

                        Сальный, Емельян Емельянов, крестьянин. Был привлечен 17 Апре­ля 1909 года (т. е. еще до посту­пления о нем сведений от «Аленского» от 3 мая 1909 г. — Прим. мое) при Киевском Губернском Жандарм­ском Управлении к переписке по охра­не по партии социалистов-революци­онеров, содержался под стражей в Киевской тюрьме. Затем 21 Авгу­ста того же года и при том же Управ­лении был привлечен к дознанию по обвинению по ст. 102 Угол. Улож. По обыску обнаружено: 1) металли­ческая печать с оттиском «Киевская группа  анархистов-индивидуалистов, {68} боевой отряд» и 2) 3 револьвера и два чистых паспортных бланка.

 

Стр. 15-я.

                        Макаренко, Лука Гаврилов, крестьянин, 39 лет, сапожник. Све­дений об аресте, обыске и вообще о привлечении к переписке или дозна­нию с 3 Мая 1909 года в Департа­мент Полиции не поступало.

 

Стр. 16-я.

                        Тихомиров,   Федор. Сведе­ний об аресте, обыске и вообще о привлечении к переписке или дозна­нию с 20 Мая 1909 года в Департа­мент Полиции не поступало.

 

Стр. 17-я.

                        Вязов, Анатолий Николаев. 16 Мая 1909 года Вязов был привле­чен при Киевском Губернском Жан­дармском Управлении к переписке по охране: «О вредной в политиче­ском отношении деятельности имену­ющегося  Анатолием  Вязовым и друг.». Основанием к возбуждению переписки послужило то обстоятель­ство, что 8 Мая того же года по обы­ску у него обнаружена переписка со штемпелями «Киевская группа анар­хистов-коммунистов» (т. е. еще до поступления о нем сведений от «Аленского» от 20 Мая 1909 г. Прим. мое).

 

Стр. 17-я.

 

                        И п а т о в, Евстафий Михайлов, мещанин, мастеровой. Начальник Ки­евского Охранного Отделения 7 Ию­ля 1910 года за № 3495 уведомил, что Евстафий Ипатов 22-го июля 1909 года был арестован австро-венгерскими властями и при нем бы­ло обнаружено 37 связок анархист­ских брошюр и 15 револьверов. Из отношений  Начальника Киевского Губернского Жандармского Управле­ния от 4 Января 1911 года за № 1309 усматривается, что Ипатов, задержанный 24 Декабря 1910 года в гор. Каменце, препровожден был в распоряжение Начальника Московского Охранного отделения для пере­дачи его судебным властям Москов­ского Окружного Суда (донесение Начальника Подольского Губернско­го Жандармского Управления 4-го Ян­варя 1911 года за № 110). В Мо­скве Ипатов был привлечен к дозна­нию по партии анархистов-коммуни­стов, но по сведениям Московским, а не Киевским.

 

Стр. 17-я.

                        Черняк, Фрида Аронова. Све­дений об аресте, обыске и вообще о {70} привлечении к переписке или дозна­нию с 26 Мая 1909 года в Депар­тамент Полиции не поступало.

 

 

Стр. 18-я.

                        Терновец, Ксения Антонова, крестьянка. Из сообщения Киевско­го Губернатора от 18 Июля 1908 го­да за № 1962 усматривается, что при ликвидации в гор. Киеве 15 и 16 Декабря 1907 года (т. е. еще до поступления о ней  сведений  от «Аленского» от 30 июня 1909 г. — Прим. мое) членов Киевской группы анархистов-коммунистов была аресто­вана в числе других лиц и Терновец, но по суду (18 и 19 Декабря 1909 года) Терновец, оправдана.

 

Стр. 19-я.

                        Коган, Рися Орликова, мещанка. Сведений об аресте, обыске и вообще о привлечении к переписке или до­знанию с 26 Мая 1909 года в Де­партамент Полиции не поступало.

 

Стр. 19-я.

                        И п а т о в, Григорий Михайлов, ме­щанин. В 1910 году привлекался в Москве к дознанию по партии анар­хистов-коммунистов, но по сведениям Московским, а не Киевским.

 

 

Стр. 20-я.

                        Базаркин, Степан Алексеев, бывший бухгалтер Лодзинского Каз­начейства, мещанин. Сведений об аре­сте, обыске и вообще о привлечении к переписке или дознанию с 8 Июля 1909 года в Департамент Полиции не поступало.

 

Стр. 20-я.

                        Черный, Рафаил Гомшеев, ме­щанин. 25 Ноября 1908 года при­влекался к дознанию при Киевском Губернском Управлении по делу об исследовании его политической небла­гонадежности. Сведений об аресте, обыске и вообще о привлечении к пе­реписке или дознанию после 8 Июля 1909 года в Департамент Полиции не поступало.

 

Стр. 21-я.

                        Баглеева, Мария Павлова. Све­дений об аресте, обыске и вообще о привлечении к переписке или дозна­нию с 25 Июля 1909 года в Депар­тамент Полиции не поступало.

 

Стр. 23-я.

                        Гринберг, Аврум-Ицко Осипов, мещанин 19 лет. Сведений об аресте, обыске и вообще о {72} привлечении к переписке или дознанию с 26 Мая 1909 года в Департамент Поли­ции не поступало.

 

Стр. 26-я.

                        Михайловская, Мария Юли­ановна, жена присяжного поверенно­го. Сведений об аресте, обыске и во­обще о привлечении к переписке или дознанию с 20 Января 1910 года в Департамент Полиции не поступало.

 

Стр. 27-я.

                        Фалькнер, Ева-Натанова-Нусимова, акушерка. О Фалькнер воз­буждено дознание при Киевском Гу­бернском Жандармском Управлении 15 Мая 1910 года. Мера пресечения — арест. По обыску у нее обнаруже­но 285 свежеотпечатанных воззваний Киевской инициативной группы соци­алистов-революционеров,  гектографская масса и записка «программа ма­ксимум с. д. и с. р.». (Подробные сведения о ней сообщались другими сотрудниками).

 

Стр. 28-я.

                        Кулишер, Яков Моисеев, сту­дент Коммерческого Института. 3 Апреля 1910 года привлечен при {73} Киевском   Губернском   Жандармском Управлении к переписке по охране, по делу о вредной в политическом отно­шении деятельности Евы Нусимовой Фалькнер.    Первоначальная  мера пресечения — арест.   (Подробные сведения о нем. сообщались другими сотрудниками).

 

Стр. 31-я.

                        Х а р и т о, Николай Иванов, сту­дент Университета Св.  Владимира, юридического  факультета. Харито был привлечен 24 Декабря 1910 го­да, (по сведениям других сотрудни­ков), к переписке по охране по делу о «Коалиционном Совете» при Киев­ском Жандармском Управлении.

 

            В настоящей справке обращает на себя внимание то обстоятельство, что о некоторых лицах (Сальный, Вязов, Терновец) «Аленским»  сообщались сведения уже после их ареста, что да­ет основание предполагать, что ре­зультатам обысков присваивалось значение агентурных сведений.

Это об­стоятельство уже обратило на себя внимание лиц, ревизовавших Киев­ское Охранное Отделение в 1908 го­ду, по каковому поводу надворному советнику (ныне полковнику) {74} Кулябко были даны соответствующие ука­зания в предложении Департамента Полиции от 8 Марта 1908 года за № 126630, в котором дословно ска­зано следующее:

«Кроме приведен­ных недочетов в деятельности Киев­ского Охранного Отделения заме­чается явное стремление, вопреки § 42 Инструкции, присваивать ре­зультатам обысков значение агентур­ных сведений. Так например в Ию­ле 1907 года по обыску у Чемериса были обнаружены гектографы и па­спорт Золотова; основываясь на этих данных, Охранное Отделение в отно­шении Чемериса высказало, что у не­го на квартире по агентурным указа­ниям проживал Золотов, печатавший на гектографе прокламации; между тем свидетельскими показаниями бы­ло установлено, что Золотев никогда в этой квартире не жил, а впослед­ствии документально выяснилось, что он умер уже в Ноябре 1906 года».

 

            Вот какова официальная оценка Департамента Полиции тех «сведений», которые были даны Дм. Богровым Киевскому Охранному отделению.

Оказывается, что ни одно из лиц, названных им охранному отделе­нию не пострадало по его вине, так как лица эти либо вообще не подвергались аресту, обыску или привлече­нию к дознанию, следствию и суду, либо уже были привлечены к ответственности перед тем, как о них {75} упоминал Дм. Богров, или были уже известны охран­ному отделению по сведениям, поступившим от других сотрудников, а также в результате ранее произведен­ных у них обысков.

И такой важный документ, совершенно опровергающий значение справки Киевского ох­ранного отделения о деятельности Дм. Богрова, остает­ся Струмилло неизвестным, и ни он, ни позднейшие исследователи о нем ни слова не упоминают!

 

            Если мы далее обратимся к делу ревизии сенатора Трусевича и его же производству «о преследо­вании должностных лиц при охране его Высоч. Пребыв, в Киеве в 1911 г.», то найдем здесь eщe бо­лее подробный материал для характеристики тех «сведений», которые были сообщены Дм. Богровым Киевскому охранному отделению. К сожалению, в этом отношении я лишен возможности цитировать те материалы, на которые ссылаюсь, так как имевшиеся в моем распоряжении копии должен был передать при выезде заграницу Начальнику Проскуровского Осо­бого Отдела.

            Поэтому я восстановляю по памяти то заключе­ние, к которому пришел сенатор Трусевич в резуль­тате тщательного обследования дела Дм. Богрова, в связи с расследованием дел Киевского охранного отделения.

Заключение это по смыслу своему таково:

 

            «Рассмотрение характера сотрудничества Дм. Богрова в Киевском охранном отделении и сообщен­ных им «сведений» приводит к тому заключению, что сведения эти в большинстве случаев носили совер­шенно безразличный характер и никак не могли оправдать того доверия, которое Кулябко и осталь­ные чины, которым была поручена охрана пребыва­ния государя в Киеве, проявили в отношении {76} Дм. Богрова.

Единственное дело, по которому сведения Дм. Богрова быть может имеют известное значение, это дело Мержеевской. (По сведениям Струмилло «выданная Богровым и аре­стованная 11-го октября 1909 г. в Киеве Мержеевская про­была в заключении, подверглась исследованию психических способностей и, хотя дело о «покушении на жизнь государя в 1909 г.» было прекращено за недостатком улик, Мержеевская 28-го ноября 1911 г. по постановлению особого сове­щания была выслана в Якутскую область на 5 лет». (Красная Летопись 1923 г. № 9 стр. 183). — Таким образом оказы­вается, что от «выдачи» Дм. Богровым и Мержеевская не по­страдала в 1909 г.! И в этом случае «сведения», сообщенные Дм. Богровым, не вызвали решительно никаких серьезных последствий. Нет сомнения, что это великолепно предвидел в данном случае, как и в остальных, Дм. Богров, так как Мержеевская, бывшая общей знакомой семьи Трахтенберг в Киеве, была всем известна, как человек умственно ненормаль­ный и невменяемый, в виду чего ей никакого наказания не могло угрожать. Кроме того, Мержеевская отличалась таким легкомыслием н болтливостью, что сообщенные Дм. Богровым сведения о покушении на жизнь государя разглашались ею самой между всеми знакомыми и несомненно уже давно явля­лись достоянием Киевского охранного отделения. Между про­чим, очень характерно, что согласно этим «сведениям» Мер­жеевская, отправлявшаяся в Крым для того, чтобы в услов­ленный день и час бросить в государя бомбу, не совершила этого террористического акта, так как... «опоздала в Варшаве на поезд». Неужели такой случай возможен с   серьезным террористом?

                Что же касается того, что Мержеевская 28-го ноября 1911 года была выслана в Якутскую область, то это, ведь, случи­лось уже после смерти Дм. Богрова. Неужели же и после смер­ти продолжали поступать от Дм. Богрова «сведения» в охранные отделения?!)  

                Имеется полное основа­ние утверждать, что Дм. Богров, известный Киевско­му охранному отделению, как революционер-анар­хист, водил Кулябко за нос и использовал охранное отделение для достижения своих революционных целей».

 

            На основании изложенного сен. Трусевич и пришел к заключению о том, что лица, руководившие охраной государя, а именно ген. Курлов, полк. Спиридович, {77} статск. сов. Веригин и подполк. Кулябко виновны в преступной небрежности по службе, превышении и бездействии власти, и подлежат привлечению к за­конной ответственности за эти преступления.

            Ввиду всех этих соображений, которые по моему глубочайшему убеждению найдут со временем ряд но­вых подтверждений при тщательном изучении всех материалов по делу Дм. Богрова, я и прихожу к тому выводу, что связь, установленная Дм. Богровым с охранными отделениями, сперва с Киевским (с 1907 по 1910 г.), затем с Петербургским (в 1910) и, на­конец, снова с Киевским (в 1911 г.) являлась лишь продолжением его анархической революционной ра­боты. Дм. Богров сообщал охранному отделению безразличные или заведомо ложные сведения, имея в виду в надлежащий момент использовать свою связь с ним в революционных целях. До настоящего времени остается недоказанным, чтобы Дм. Богров кого либо из революционеров, будь то его товарищи по группе анархистов, или члены других партий, вы­дал и причинил кому либо из них какой либо вред.

            В противовес умозаключениям Струмилло, сде­ланным, как мы видели, на основании тенденциозно подобранного материала, интересно привести сужде­ния по этому поводу ближайших товарищей Дм. Бо­грова, основанные на наблюдении действительных фактов из общей их анархической работы.

            Г. Сандомирский приводит целый ряд доказа­тельств того, что наиболее серьезные документы и   сведения   по   группе   анархистов,   вверен­ные Дм. Богрову, оставались всегда неизвестными для охранного отделения. Так, Сандомирский сооб­щает следующее:

«Надо отметить, что у Богрова {78} после нашего ареста (да и не у него одного а и у его родственников) был произведен немедленный обыск (это было в 1907 г. — прим. мое). Если бы напи­санные мною резолюции провалились на этом обыске, данное обстоятельство никаких особых подозрений против Богрова возбудить не могло. А между тем, эти резолюции в руках жандармов явились бы бога­тейшим обвинительным материалом против нас всех. Жандармам не пришлось бы 14 месяцев напрягать свои умственные способности для того, чтобы дока­зать нашу принадлежность к группе. Однако, и до суда, и на суде эти резолюции не фигурировали». (Г. Сандомирский. К вопросу о Дм. Богрове, Каторга и Ссылка, Москва 1926 г. № 2, стр. 18.).

            Далее, Г. Сандомирский указывает, что «в тече­ние года жандармерия не могла установить личности Дубинского, хотя биография его доподлинно была известна Богрову (пришлось для опознания привезти из Одессы отца Дубинского), как, кажется, и длин­ная революционная биография Будянской, которая получила по нашему процессу всего 8 месяцев крепо­сти ... У Богрова было вполне достаточно материа­ла для того, чтобы всем без исключения дали ка­торгу ... Между тем по моему процессу получили каторгу четверо: бежавший каторжанин, ссыльный и двое нелегальных... Чем объяснить это?» (Г. Сандомирский. К вопросу о Дм. Богрове: Каторга и Ссылка, Москва, 1920 г. № 2, стр. 24.).

            «Попросту говоря — кого именно выдал Богров для того, чтобы заслужить доверие Киевской и Пи­терской охранки? Все, что приводилось до сих пор обвинителями Богрова не может считаться удовлетворительным ответом. Никаких веских фактов, свидетельствующих о результатах его предательской {79} деятельности, до сих пор не приведено... С другой стороны, нельзя отрицать, что Богров находился в свя­зи с охранным отделением и, может быть, даже длительно, без чего не мог стать там «своим человеком», получающим билеты на торжественные спектакли. По­лучается, таким образом, какая то непонятная и не­встречавшаяся до сих пор в истории революционного движения фигура провокатора... без провока­ции (Там же, стр. 26.).

 

            Я преднамеренно привел подробную выдержку из статьи Г. Сандомирского появившейся в 1926 г., сле­довательно, когда «материалы» Струмилло и статьи других обвинителей Дм. Богрова были хорошо известны.   Столь же категорическими защитниками Дм. Богрова являются и другие его товарищи по ре­волюционной работе — А. Мушин, Ив. Книжник, И. Гросман. Последний в своих воспоминаниях о Богрове, помещенных в советском журнале «Былое» за 1924 г. № 26, сообщает следующее:

            «... Гросман в ссылке. Потом бежит. Является в Киев. Думает пробраться заграницу. Ему нужна квартира. Все устроил Дмитрий Богров. То было в 1908 г. Богров уговаривает Гросмана остаться в России и работать среди анархистов. Составляет план работы, издание органа, организацию кружков и т. п. Гросман соглашается. Но на другой день сам Богров арестован по подозрению в организации побега смертников, о чем Богров предупредил Грос­мана. Гросман, узнав об аресте Богрова выбирается из Киева и благополучно перебирается через границу и осядет в Париже вместе с Ив. Книжником» (Цит. до Е. Лазареву. Дм. Богров и убийство Столы­пина, Воля России, Прага» 1920 r. № 6 - 7, стр. 65.).

{80}     Итак, — доказательств «провокации» Дм. Богрова — нет, и быть не может, так как никакой провока­ции вовсе и не было. А была та же революционная анархическая работа, но на другом фронте, в на­правлении подготовки к использованию охранного от­деления для задуманной террористической цели.

 

 

IV. Революционная работа Дм. Богровав 1910 и 1911 г.

            В марте 1910 г., после окончания университета, Дм. Богров уезжает в Петербург, где остается около 8-ми месяцев, т. е. до ноября 1910 г. Так же, как в период 1909 г., внешняя жизнь Дм. Богрова заполнялась университетскими занятиями, теперь внеш­няя жизнь его заполняется юридической практикой и службой в качестве секретаря при Комитете по борьбе с фальсификацией пищевых продуктов при Министерстве торговли и промышленности. Однако, внутренней своей сущности, Дм. Богров не изменил и теперь.

Ни год отдыха от подпольной работы, ни занятия университетскими науками, ни практиче­ская деятельность юриста, ни перспективы «сделать карьеру», для чего все шансы у него были на лицо, не могли заставить его изменить своим революцион­ным идеалам и забыть об основной цели своей жизни.

            В статье социалиста-революционера Егора Лаза­рева, появившейся в 1926 г. (Егор Лазарев «Дмитрий Богров и убийство Столыпи­на», Воля России, Прага, 1926 г. №№ 6-7, 8-9.), имеются чрез­вычайно интересные фактические данные, остававшиеся до того времени неизвестными, и касающиеся {81} знакомства и переговоров Дм. Богрова с Е. Лаза­ревым в 1910 г. в Петербурге.

            Под предлогом имеющегося у него поручения — передать Е. Лазареву письма, привезенные какой то дамой из Парижа, Дм. Богров является впервые к Е. Лазареву на Троицу 1910 г. Дм. Богров заяв­ляет, что взялся немедленно найти его (Лазарева) и передать ему письма.

«Я это делаю с тем большим удовольствием, что мне необходимо было повидаться с вами. Даже более того, я, собственно, и в Питер приехал, чтобы повидаться с вами» (Там же, № 8-9, стр. 41.). Далее, после того, как разговор завязался и принял более заду­шевный характер, Дм. Богров заявляет Лазареву, со­вершенно конфиденциально, что он решил совершить террористический акт и убить министра Столыпина.

«Вам кажется это шуткой или сумасшествием с моей стороны, но то, что я сказал, не шутка и не сумас­шествие, а обдуманная задача, которую я решил во что бы то ни стало выполнить».

На вопрос Лаза­рева, чем он, собственно, может быть полезен Дм. Богрову в этом деле. Дм. Богров объясняет сле­дующее. «Вы должны знать, что я не новичок в идейном движении. С гимназической скамьи я про­шел всю гамму прогрессивных воззрений, от либе­рализма до анархизма включительно. Я предавался их изучению с большим энтузиазмом. Дальше анар­хизма идти было некуда. А я им также увлекался. Пройдя всю идейную гамму, я, наконец, пришел к заключению, что чем идеи радикальнее, тем они более утопичны.

Я и теперь ценю моральную силу анархизма, но для обширных массовых движений и общественных переворотов необходима {82} организованная партийная деятельность. Индивидуальное воз­действие, или реакция на среду, совершается больше по вдохновению или настроению и не обращает вни­мания на настроение общества или народных масс, тогда как для определенного воздействия на массы человеческая деятельность должна быть не только индивидуально моральной, но и общественно целесо­образной. Если бы я выступил с боевым актом пе­ред своими товарищами раньше, то все анархисты одобрили бы мой поступок, но помочь мне не могли бы, а если бы помогли, то при настоящих условиях только дискредитировали бы крупный общественный и политический акт.

Выкинуть Столыпина с полити­ческой арены от имени анархистов я не могу, потому что у анархистов нет партии, нет правил, обязатель­ных для всех членов. Совершив удачно намеченный акт, я мог бы только ангажировать одного себя, за­явив, что я действую от своего имени. Кем бы ин­дивидуально я ни был, анархист, монархист или бес­партийный. Чтобы вы лучше поняли мою мысль и мое настроение, представьте такой случай: завтра какой-нибудь пьяный хулиган покончит случайно со Столыпиным, или ревнивый муж пристрелит ми­нистра за его непрошенное вмешательство в чужую семейную жизнь.

Во всех этих случаях — Столыпин становится безвредным и устранен с политической арены. Я спрашиваю, какое политическое значение будет иметь при таких условиях смерть или удаление Столыпина? Не более, чем нормальная, естественная смерть, т. е. — никакого политического значения. Теперь возьмите мой случай.

Представьте себе и по­верьте на время мне, что я решил бесповоротно устра­нить Столыпина, по моим индивидуальным {83} идеологическим соображениям. Теперь я вполне понимаю, что всякое индивидуальное действие лишь ослабит и воспитательное, и политическое значение столь крупного факта. Другое дело, если бы хорошо ор­ганизованная партия, вроде партии социалистов-революционеров, согласилась использовать мой акт, и, в случае его удачи, санкционировать его, как совер­шенный по постановлению, или просто с согласия партии» (Там же, стр. 44.) ...

            На вопрос Е. Лазарева, что собственно побуж­дает Дм. Богрова, блестящего молодого человека — умного, начитанного, брать на себя столь радикальную инициативу и ответственную роль, Дм. Богров отвечает следующее:

            «Я пришел к заключению, что в русских усло­виях систематическая революционная борьба с цент­ральными правящими лицами единственно целесооб­разна. В России режим олицетворяется в правящих лицах, которые тем и сильны, что остаются неиз­вестными и недоступными» (Там же, стр. 47.).

            Если мы припомним изложенное в предыдущей главе, то убедимся, что эти самые положения Дм. Богров еще в 1907 г. защищал на конференциях Киевской группы анархистов-коммунистов.

            Далее, по словам Е. Лазарева, Дм. Богров говорит следующее: «Я пришел просить не материальной или технической помощи партии, а идейной и мораль­ной. Я хочу обеспечить за собой уверенность, что по­сле моей смерти останутся люди и целая партия, ко­торые правильно истолкуют мое поведение, объяснив его общественными, а не личными мотивами».

{84}     Вследствие уклончивых ответов Е. Лазарева, но­сивших более характер наставлений и увещаний. Дм. Богров спрашивает:

            «Какой же ответ ваш на мое предложение, кото­рое я после долгих размышлений решил поверить вам? ... Я вижу, — ваше настроение отеческое, а не деловое. Вы хотите меня наставить на путь истин­ный, дабы я усердно занимался своей адвокатской практикой, и между прочим всякой иной культурной деятельностью: почитывал и пописывал революцион­ные брошюрки и т. п. А между тем вы ведь знаете лучше меня — во что обошелся манифест 17 ок­тября. Ведь, после манифеста карательные экспе­диции залили рабочей и крестьянской кровью всю страну. Где I и II Думы? Ведь всему свету известно, — как и при каких условиях они были разогнаны и какими последствиями сопровождались. Я — еврей, и позвольте вам напомнить, что мы и до сих пор живем под господством черносотенных вождей. Ев­реи никогда не забудут Крушеванов, Дубровиных, Пуришкевичей и тому подобных злодеев. А Герценштейн? А где Иоллос? Где сотни, тысячи растерзан­ных евреев — мужчин, женщин и детей, с распоро­тыми животами, с отрезанными носами и ушами?

Если в массах и выступают иногда активно против таких злодеяний, то расплачиваться в таких случаях приходится «стрелочникам», главные же виновники остаются безнаказанными. Указывать массам действи­тельных виновников лежит на обязанности социа­листических партий и на интеллигенции вообще. Вы знаете, что властным руководителем идущей теперь дикой реакции является Столыпин. Я прихожу к вам и говорю, что я решил устранить его, а вы мне {85} советуете вместо этого заняться культурной адво­катской деятельностью... Я это объясняю только тем, что вы не подготовлены к обдуманному ответу. Поэтому, я прошу вас обдумать мое предложение и затем, — позвольте мне зайти к вам в другой раз» (Там же стр. 51.).

 

            При втором свидании Е. Лазарев прямо заявил Дм. Богрову, что решил по дружески отговорить его от выступления. На это Дм. Богров отвечает, что решение его неизменно. «По каким причинам такая боевая партия, как ваша, может отказаться от со­действия со стороны идейных добровольцев, вроде меня?... Ведь этот план составил я сам, не спрашивая никакой партии и решил сам, без помощи кого либо привести его в исполнение. Я все равно так и сделаю, но меня тяготила одна мысль: мой поступок могут истолковать так, что мой акт потеряет всякое политическое значение... Я прошу партию о том, чтобы она санкционировала мой акт только в том случае, если она убедится, что я веду себя достойно и умру тоже достойно. До самой смерти я не буду ангажировать партию. Пусть партия обещает только, что она публично санкционирует мой акт после следствия и суда. Но мне это нужно знать теперь же, чтобы знать, как себя держать» (Там же стр. 56.).

            Е. Лазарев на предложение Дм. Богрова отве­тил отказом, мотивируя его, между прочим, и тем, что ему известно, что Дм. Богров анархист, а для анархистов борьба с государством и правительством всеми средствами есть дело принципиальное. Иное дело для социалистов, которые допускают {86} террористические акты лишь в исключительных случаях. А по­тому единение в таком ответственном деле социа­листов-революционеров с анархистами — недопусти­мо, вредно.

            В заключение Дм. Богров заявил: «Неужели это последнее ваше слово? Признаюсь, я и теперь не понимаю причин вашего отказа. Я был настолько уверен в вашем благоприятном ответе, что соот­ветственно перестроил всю свою жизнь. Ведь я при­ехал сюда с двойной целью. Я уже заранее обеспе­чил себе положение и надеюсь скоро устроиться так, что смогу иметь доступ к разным высокопоставлен­ным лицам (Прим. Дм. Богров имел ввиду свою службу в Коми­тете при Министерстве Торговли и Промышленности.). Я ни в какой посторонней помощи не нуждаюсь и санкции прошу только под условием, если докажу своим поведением после вероятного ареста, следствия и суда ...

Большего для партии я не могу ни дать, ни обещать. Признаюсь, ваше от­ношение во многом расстраивает все мои планы. Я вновь остаюсь наедине со всеми своими думами, со­вершено изолированным. У меня вновь нет никого, кто бы мог авторитетно истолковать мое поведение и объяснить его не личными, а общественными мо­тивами ... Я убедительно прошу подумать еще раз. Перед партией и перед всей страной ваш отрицатель­ный ответ столь же ответственен, как и ответ поло­жительный. В подтверждение я скажу: несмотря ни на что, я постараюсь привести свое решение в испол­нение. Я стремлюсь сделать свое выступление бо­лее целесообразным, а вы этому мешаете. Вот ре­зультат наших разговоров (Там же стр. 61.).

{87}     Через две недели Дм. Богров зашел в третий в последний раз к Е. Лазареву и вновь получил отри­цательный ответ, на этот раз окончательный.

            Е. Лазарев выражает совершенную уверенность в том, что Дм. Богров в переговорах с ним был вполне искренен и что он в той части своих показаний на след­ствии, в которой говорит, что по приезде в Петербург стал вновь революционером и вошел в сношение с начальником петербургского охранного отделения фон Коттеном для лучшего достижения своей цели, — го­ворил совершенную правду (Там же стр. 63.).

            Я в свою очередь хотел бы отметить, что Дм. Бо­гров вошел в сношение с фон Коттеном лишь после своего посещения Е. Лазарева и несомненно отказ Е. Лазарева сыграл в этом его шаге не маловажную роль. Из изложенного выше ясно, что Дм. Богров в Петербурге не стал внезапно «вновь» революционером, а то, что он по-прежнему продолжал им оставаться.

Правда, он, как мы видели из свидетельства Е. Лаза­рева, сперва лелеял мысль осуществить в Петербурге свой план без помощи охранного отделения. Благода­ря своей службе по комитету, состоявшему при мини­стерстве торговли и промышленности, ему приходилось встречаться с разными высокопоставленными особа­ми, которые могли ему помочь столкнуться и с тем ли­цом, которое было им намечено жертвой его вы­ступления. А при таких условиях он и считал себя в праве рассчитывать на моральную поддержку партии со­циалистов-революционеров с тем, чтобы дать совер­шенному террористическому акту широкое агитацион­ное значение.

            Однако, расчеты Дм. Богрова на соглашение с {88} партией соц.-рев., как мы видели, в виду позиции, заня­той Е. Лазаревым, не оправдались. Правильно ли в этом случае поступил Е. Лазарев с точки зрения рево­люционной целесообразности или нет, здесь судить не приходится. Во всяком случае, совершенно ясно, что именно его отказ толкнул Дм. Богрова вновь на путь, избранный им ранее, и заставил его в июле 1910 г. обратиться к начальнику петербургского охранного отделения фон Коттену.

            Как было указано мною выше и засвидетельство­вано самим фон Коттеном, Дм. Богров сразу же не внушил ему доверия, так как никаких сведений не да­вал. 22-го ноября 1910 г. Дм. Богров, вследствие расстроенного здоровья уехал из Петербурга, сперва об­ратно в Киев, а оттуда заграницу, в Ниццу.

            После возвращения из Ниццы в начале февраля 1911 г. в Киев, начинается последний этап короткой жизни Дм. Богрова.

            19-го февраля 1911 г. вышел из Киевской Лукъяновской тюрьмы некий анархист П. Лятковский, после отбытия наказания по делу, по которому он был при­влечен в 1907 г. вместе с Г. Сандомирским и другими. По собственному его свидетельству, при случайной встрече на улице с товарищем «Фомой» (Сергей Богров — двоюродный брат Дмитрия) Фома от своего имени и от имени Дмитрия убедительно просил его зай­ти к последнему на квартиру, так как Дмитрий, узнав из газет о его освобождении, очень хотел с ним пови­даться и поговорить, но не мог его найти (П. Лятковский. Нечто о Богрове. Каторга и ссылка. Москва 1926 г. № 2, стр. 38.).

            Только вследствие этого приглашения со стороны самого Дм. Богрова, Лятковский отправился к нему на квартиру. Я подчеркиваю это обстоятельство, так {89} как мне придется еще к нему вернуться. Во время по­следовавшего разговора П. Лятковского с Дм. Богровым на разные темы речь зашла, между прочим, и на тему о провале группы анархистов и «как то незамет­но Дм. Богров сам первый заговорил о том, что това­рищи обвиняют его в целом ряде предательств» и, да­лее, сам навел разговор на тему о «реабилитации». «Я (П. Лятковский) его перебил, указав, что ни я, ни мои товарищи от него не требуют реабилитации». «Скажи­те мне» продолжал Дм. Богров «какой мотив мог бы побудить меня служить в охране? Что говорят по это­му поводу товарищи? Деньги? В них я не нуждаюсь. Известность? Но никто из генералов от революции по моей вине не пострадал. Женщины? — и он, пожав плечами ничего не ответил (Там же стр. 39.).

            Далее разговор перешел на журнал «Былое» и Дм. Богров указал, что «Былое» для него весьма ценно, так как по нему он знакомится с действительными ре­волюционерами и учится той поразительной конспира­ции, которой они себя окружали.

            «Вы говорите — реабилитировать себя? — возоб­новил он разговор. Только убив Николая, я буду счи­тать, что реабилитировал себя. — Да кто же из рево­люционеров не мечтает убить Николая? — перебил я (Лятковский) его. — Нет, — продолжал он (Богров) — Николай — ерунда. Николай игрушка в руках Сто­лыпина. Ведь я — еврей — убийством Николая вы­зову небывалый еврейский погром. Лучше убить Сто­лыпина. Благодаря его политике задушена революция и наступила реакция. — На это я (Лятковский) ему заметил, что нельзя быть таким наивным, чтобы не знать, как трудно будет добраться сквозь толпу {90} всякой охраны и до Николая и до Столыпина, что это не под силу одному человеку, а потому необходимо про­тивопоставить этой охране свою организацию боеви­ков и что я лично готов принять участие в этой организации, а также подыскать для этой цели стойких, решительных товарищей. Но Богров перебил меня, вполне логично указав, что могущий произойти слу­чайный провал может послужить новым доказатель­ством его провокации, а потому он решил сам, без вся­кой организации себя реабилитировать; как добраться до Столыпина — он еще не знает. Осенью (1911 г.), как ему известно, будут в Киеве военные маневры, на которых будет Николай, а с ним, понятно, и Столы­пин, до которого он предполагает добраться через свою связь с киевским обществом (Там же стр. 39, 40.).

            Теперь для нас совершенно ясно, что посещение Лятковского, вызванное самим Дм. Богровым, и раз­говор на тему об убийстве Николая или Столыпина, явились следствием потребности Дм. Богрова с кем-нибудь из единомышленников обсудить этот вопрос, про­верить себя и узнать отношение окружающих к уже давно поставленной себе цели.

 

            В этом разговоре особенно характерны отмеченная Дм. Богровым необходимость величайшей конспирации для истинного революционера и его безусловная ре­шимость совершить акт единолично, без помощи какой бы то ни было организации. Из «мотивов», которые могли бы его побудить служить «в охранке», Дм. Богров с презрением отвергает «деньги», «известность», «женщины» ... но в своем перечислении этих мотивов он не упоминает одного, действительного, а именно — революционного: использование охранного отделения {91} для революционных целей. Не упоминает он об этом мотиве по соображениям вполне понятным — конспи­ративным. Уже одно предположение такой возмож­ности вызвало бы несомненно дебаты, возражения, воз­можную огласку, а это раскрыло бы его карты охран­ному отделению, и его игра была бы безвозвратно про­играна.

            В одном из своих писем, относящихся к тому пери­оду, Дм. Богров говорит, что нередко в жизни чело­века наступает одна минута, для которой готовился всю жизнь. Эта минута приближалась для Дм. Богрова с наступлением августовских торжеств в 1911 г., по слу­чаю прибытия в Киев государя со всем двором.

 

            Я лич­но имел возможность наблюдать брата с конца июля по 17 августа 1911 г., так как на это время приехал с женой погостить к родителям в Киев, при чем до 5-го августа мы жили всей семьей в дачной местности «Потоки» под Кременчугом, и проводили все время совместно. Я утверждаю самым категорическим обра­зом, что решительно никаких резких перемен или по­трясений ни в физическом, ни в моральном отношении за это время в Дм. Богрове нельзя было заметить.

Ни­каких встреч с посторонними людьми на дачной местности «Потоки», а затем в Киеве на нашей общей квар­тире до 17-го августа т. е. до дня моего отъезда об­ратно в Петербург, у Дм. Богрова не было. Никакого резкого толчка для принятия каких либо новых, вне­запных решений или же могущего вызвать в нем рез­кий перелом настроения, за это время безусловно про­изойти не могло. В «Потоках» вся семья проводила время вместе в обычной деревенской семейной обста­новке, в Киеве же Дм. Богров систематически продол­жал свою юридическую работу у прис. пов. А. С. Гольденвейзера, {92} занимался управлением дома отца, после отъезда последнего заграницу, почти не бывал вне до­ма, а у себя встречался лишь со старыми своими друзьями Фельдзером, Скловским, Трахтенбергом и друг.

 

            Я категорически утверждаю, что ни в «Потоках», ни в Киеве до моего отъезда т. е. до 17-го августа, его не навещал никто из прежних товарищей анархистов или посторонних лиц, могущих произвести на него мо­ральное давление в смысле принуждения к совершению террористического акта во время августовских тор­жеств. Такое посещение не было замечено и после 17-го августа ни прислугой, ни проживавшей в то вре­мя в нашей квартире теткой М. Богровой.

            С другой стороны совершенно несомненно, что в течение этого времени решение Дм. Богрова совершить террористический акт, использовав для этой цели ав­густовские торжества, окончательно созрело. Сидя, од­нажды со мной на балконе нашего дома, выходящем на Бибиковский бульвар, и возмущаясь грандиозными по­лицейскими приготовлениями, которые делались по случаю приема «высоких гостей», Дм. Богров, как бы вскользь задал мне вопрос, каково мое мнение — что произвело бы большее впечатление: по­кушение на Николая или на Столыпина.  

Я тогда не подозревал, какое реальное значение имел этот вопрос для брата. Этот вопрос был задан мне не случайно, а являлся результатом долгих размышлений, тревоживших Дм. Богрова, — кого именно сделать жертвой своего выступления. Этот вопрос он подни­мает и в разговор с Е. Лазаревым в Петербурге, и с {93} П. Лятковским в феврале 1911 г. Он видно совершен­но не сомневался в успехе своего выступления — для него было только важно решить, как его сделать наиболее целесообразным с революционной точки зрения.

 

            Одно обстоятельство можно было, однако, с несо­мненностью констатировать в тогдашнем настроении Дм. Богрова: это — полная неудовлетворенность сво­им буржуазным укладом жизни, своей юридической работой, своим времяпрепровождением. Ясно было для всех, что он тоскует, что работает он не в том напра­влении, какое ему кажется важным, что он стремится к чему то иному, но... осуществить его не может. Предо мной отрывок из письма Дм. Богрова, писанного неизвестно кому. Оно заключает в себе 2 собственных стихотворения Дм. Богрова, характеризующие его на­строение последнего периода.

            «Вчера почувствовал прилив вдохновения и напи­сал целых два стихотворения:

 

Стих. 1-ое.

 

                        Твой ласкающий, нежно-чарующий взгляд,

                        Твои дорогие черты

                        Воскресили давно позабытые сны

                        Развернули широкие крылья мечты,

                        И несносен мне стал опьяняющий яд

                        Хлопотливой мирской суеты,

                        Яд жестокой борьбы и насилья;

                        И взмахнули могучие крылья,

                        Мир другой отворила мне ты —

                        Ласки нежной и чистой, как лилья,

                        Мир сердечной, святой теплоты.

 

{94}

 

Стих. 2-ое.

 

                        Потух во мне любви минутной пламень,

                        Мне не откликнулась любимая душа.

                        И, как тяжелый, как могильный камень

                        Сдавила душу жизни пустота.

                        Без вести от тебя, под гнетом тайных мук,

                        Мне не поднять своих бессильных рук,

                        Мне не раскрыть замершие уста,

                        Мне не зажечь холодные сердца,

                        Ах, как прожорливый паук,

                        Из сердца кровь сосет гнетущая тоска.»

 

            И вот, наконец, наступает та минута, когда судьба дает Дм. Богрову случай осуществить ту задачу, кото­рая являлась целью его жизни.

            27-го августа 1911 г. Дм. Богров приходит домой обедать в необычайно радостном и оживленном настро­ении (по свидетельству тетки его М. Богровой). На вопрос тетки, что его привело в такое хорошее настро­ение, он отвечает, что имел совершенно неожиданный успех: у него, мол, наклевывается такое дело, которым он осчастливит мир, если все пойдет и дальше так хо­рошо. М. Богрова истолковала слова Дм. Богрова, как надежду на проведение какого либо крупного коммерческого дела.

            Между тем, как теперь известно, произошло сле­дующее.

 

            К 27 августа у Дм. Богрова окончательно сложил­ся план задуманного им выступления и для осущест­вления его он в этот день явился, после длительного промежутка времени к подполковнику Кулябко на квартиру, предварительно предупредив его по телефо­ну, что имеет сообщить некоторые очень важные {95} сведения. При его разговоре с Кулябко присутствовали прибывшие из Петербурга полковник Спиридович и камер-юнкер Веригин.

Далее цитирую показания са­мого Дм. Богрова от — 2-го сентября 1911 г., подтверждающиеся в этой части всеми остальными дан­ными по делу.

            «Я сообщил всем этим лицам вымышленные све­дения, схема которых была выработана мною заранее по следующему плану. В бытность мою в Петербурге я сообщил фон Коттену ложное известие о моем зна­комстве с молодым террористом, и вот теперь решил воспользоваться этой же несуществующей личностью, которую назвал «Николай Яковлевич» для того, чтобы создать связь между сведениями, сообщенными рань­ше фон Коттену и ныне сообщаемыми Кулябко, и тем самым придать этим сведениям большую достовер­ность. Я решил рассказать Кулябко, что этот «Нико­лай Яковлевич» с женщиной «Ниной Александров­ной», так же не существующей, условились приехать в Киев во время августовских торжеств для совершения убийства одного из видных министров, что они проси­ли меня дать им возможность прибыть в Киев не по железной дороге и на пароходе, а на моторной лодке, для того, чтобы избежать полицейского наблюдения, и что «Николай Яковлевич» имеет намерение остано­виться у меня на квартире.

После передачи всех этих сведений я решил убедить Кулябко дать мне пропуск в те места, где будет Столыпин, для того, чтобы иметь возможность предупредить покушение на него. Полу­чив же эти пропуски, я решил воспользоваться бли­зостью Столыпина и стрелять в него. Весь этот план и был мною осуществлен, при чем Кулябко, несомнен­но вполне искренне считал мои слова правдивыми. Я {96} виделся с Кулябко всего три раза, а именно 26-го или 27-го августа в присутствии Спиридовича и Веригина, затем ночью 31-го августа у него на квартире, и, на­конец, 1-го сентября в «Европейской гостинице», в № 14 в присутствии того же Веригина. В эти три ра­за я ему рассказал все вышеизложенное и прибавил, что «Николай Яковлевич» и «Нина Александровна» приехали и первый из них остановился у меня на квар­тире. Тогда Кулябко учредил за ней очень густое на­блюдение, но, конечно, никого не выследил, так как никто ко мне не приезжал. При первом свидании с Ку­лябко он, указывая мне на пачку пригласительных би­летов на торжества, спросил меня, имею ли я таковые, но я, не желая возбуждать у него подозрений, ответил ему, что мне таковых не надо; однако, я твердо решил достать такие билеты и с этой целью телефонировал ему в 6 часов 31-го августа, что в видах успеха дела мне необходимо иметь билет на вход в Купеческий сад. Кулябко, очевидно, понял, что мое присутствие в саду требуется для предупреждения покушения и сооб­щил мне, что билет мне будет выдан и чтобы я при­слал за ним посыльного. Таким образом я и получил билет и находился в Купеческом саду 31-го августа, где стоял сначала около эстрады с малороссийским хо­ром, а затем перешел на аллею, ближе к царскому шатру; стоял в первом ряду публики и хорошо видел прохождение государя, но Столыпина в тот момент не заметил и видел его только издали и то неотчетливо; поэтому я не мог в него тогда стрелять.

            Вернувшись из Купеческого сада и убедившись, что единственное место, где я могу встретить Столыпина, есть городской театр, где был назначен парадный спектакль 1-го сентября, я решил непременно достать {97} туда билет и с этой целью пошел в охранное отделе­ние и, в виду того, что Кулябко уже спал, я написал предъявляемую мне записку, В этой записке я сооб­щил, что у Нины Александровны имеется бомба, что у Николая Яковлевича имеются высокопоставленные покровители, и что покушение на государя не состоит­ся из опасения еврейского погрома. Я рассчитывал, что эта записка произведет на Кулябко серьезное впечатление и что он примет меня лично и тогда я выпрошу у него билет на спектакль.

Так оно и вышло: Кулябко меня принял и из разговора с ним я понял, что он ме­ня ни в чем не подозревает и что я имею все шансы получить билет. Но окончательно этот вопрос не был тогда разрешен, поэтому я на следующий день снова пошел к Кулябко и сообщил ему, а также присутство­вавшему Виригину, что билет мне необходим во-пер­вых для того, чтобы быть изолированным от компа­нии бомбистов, во-вторых, для разных других целей, полезных для охранного отделения. Но эти цели были изложены мною весьма неопределенно и туманно и я, главным образом рассчитывал, что Кулябко среди ок­ружающей его суматохи не станет особенно в них раз­бираться, а из доверия ко мне выдаст билет. Мои пред­положения в этом смысле вполне оправдались, и билет был мне прислан в 8 ч. с филером охранного отделе­ния, о чем меня предуведомил по телефону Кулябко. Билет был за № 406, 18 ряд, и был написан на мое настоящее имя, только с ошибкой в заглавной букве моего отчества. Приехал в театр во фраке в четверть девятого и встретил Кулябко, которому сообщил, что Николай Яковлевич по прежнему находится у меня на квартире и, по-видимому, заметил наблюдение.

Тогда Кулябко, боясь прозевать его, просил меня съездить {98} домой и удостовериться, не вышел ли он из дому. Я удалился на некоторое время из театра и в первом ан­тракте не имел случая приблизиться к Столыпину. За­тем во время второго антракта, высматривая где нахо­дится Столыпин, я в коридоре встретился с Кулябко, который мне сказал, что очень опасается за деятель­ность Николая Яковлевича и Нины Александровны и предложил мне ехать домой следить за Николаем Яко­влевичем. Я согласился, но, когда Кулябко отошел от меня, оставив меня без всякого наблюдения, я вос­пользовался этим временем и прошел в проход парте­ра, где между креслами приблизился к Столыпину на расстояние 2-3 шагов.

Около него почти никого не было и доступ к нему был совершенно свободен. Револьвер, браунинг, тот самый который был мне предъявлен, на­ходился у меня в правом кармане брюк и был заря­жен 8 пулями. Чтобы не было заметно, что карман от­топыривается, я прикрыл его театральной программой. Когда я приблизился к Столыпину на расстоянии 2 ар­шин, я быстро вынул револьвер из кармана, и, быстро вытянув руку, произвел 2 выстрела и, будучи уверен, что попал в Столыпина, повернулся и пошел к выхо­ду, но был схвачен публикой и задержан... Подтвер­ждаю, что я совершил покушение на убийство статс-секретаря Столыпина единолично без всяких соучаст­ников и не во исполнение каких либо партийных при­казаний.»

 

            Одновременно по поводу показаний Дм. Богрова был составлен особый протокол, подписанный Чаплин­ским, Брандорфом и Фененко, который Богров подпи­сать отказался, мотивируя тем, что «правительство, узнав о его заявлении, будет удерживать евреев от террористических актов, устрашая организацией погромов.»

{99}     В неподписанном протоколе говорилось, что Богров, давая показания между прочим упомянул, что у него возникла мысль совершить покушение на жизнь госу­даря, но была оставлена из боязни вызвать еврейский погром. Он, как еврей, не считал себя в праве совершить такое деяние, которое вообще могло бы навлечь на евреев подобное последствие и вызвать стеснение их прав» (Цит. по Струмилло. Красная Летопись, Ленинград № 1, 1924 Г. стр. 233-235.).

           

            Это и было то дело, которое «наклевывалось» у Дм. Богрова, по его заявлению М. Богровой, и кото­рое ему действительно удалось, чем, по его глубокому убеждению он должен был осчастливить мир.

 

            Последующее известно: П. Столыпин скончался 5-го сентября 1911 г. 9-го сентября в здании «Косого капонира» Киевской крепости состоялся военный суд над Дм. Богровым. От защитника Дм. Богрова отка­зался. Дм. Богров был приговорен к смертной казни. Приговор суда был приведен в исполнение в ночь с 11 на 12 сентября 1911 г. на так наз. Лысой Горе, в районе Киевской крепости.

            При казни присутствовали кроме должностных лиц, представители от союза русского народа, командиро­ванные сюда со специальной целью — убедиться, что Дм. Богров действительно будет казнен и именно он, а не кто либо другой вместо него.

1-го февраля 1928 г. в Киевском суде слушалось дело двух из этих добро­вольцев свидетелей, членов монархического союза Сергеева и Кузнецова. По словам Сергеева, Дм. Богров перед казнью «плюнул палачу в лицо». Это был его последний знак протеста против мира насилия и про­извола, из которого он уходил.

 

{100}   В заключение необходимо внимательно остановить­ся на тех приемах, которые были применены Дм. Богровым по отношению к охранному отделению в лице подполковника Кулябко и друг. с целью осуществления своего плана, начиная с момента появления у Кулябко 27‑го августа 1911 г. и до совершения покушения. Это рассмотрение дает полную картину тактики Дм. Богрова, применявшийся им и в его прежних сношениях с охранным отделением, и может помочь нам понять, ка­ким образом и при прежних сообщениях, имевших го­раздо менее серьезное значение. Дм. Богрову удава­лось одурачивать охранное отделение. Вымышленные сведения, сообщенные Дм. Богровым Кулябко 27-го августа 1911 г., возбуждали впечатление полной прав­доподобности, в виду переплетения ряда характерных подробностей и действительных фактов, уже извест­ных охранному отделению, с абсолютным вымыслом. Подобные «сведения» не давали решительно никакого материала для изобличения каких либо лиц в совер­шении преступлений.

Одним словом, мы находим здесь именно объяснение тому единственному в истории ре­волюционного движения явлению, о котором говорит Г. Сандомирский: «провокатора... без провокации» (Каторга и Ссылка. Москва, 1928 г. № 2 стр. 20).

 

            Вот, что докладывает Кулябко департаменту поли­ции 2-го сентября 1911 г. по поводу сведений, сооб­щенных ему Дм. Богровым 27‑го августа, касающихся событий имевших место на Троицу 1910 г. в Петер­бурге, о которых сообщалось выше. Я цитирую тут же и примечания Е. Лазарева, из которых видно, что все попытки Кулябко изобразить перед начальством Дм. Богрова, как «провокатора», разбиваются о фак­тические данные, приводимые Лазаревым.

{101}   «27-го августа 1911 г. — пишет Кулябко — Дм. Богров явился в отделение и заявил, что у него имеют­ся сведения очень серьезного характера, которые он считает своим нравственным долгом сообщить мне, как своему бывшему начальнику, дабы, в случае при­бытия в Киев тех лиц, о которых он желает дать све­дения, и невозможности сообщить эти сведения после их приезда, я знал бы подробно их намерения и планы. Сведения эти заключались в следующем: на Троицу 1910 г. в С.‑ Петербург из Парижа прибыла дама, которая привезла с собою письма от Ц. К. партии с. - р. Поручение это она получила через посредство Ю. Кальманович, которая в течение нескольких лет проживала в Париже, состоя там слушательницей уни­верситета. Кальманович, будучи ее ближайшей подру­гой, знала, что она нуждается в средствах для поезд­ки к родителям в Москву, а также была осведомлена о ее полной политической благонадежности. Даме этой даны были следующие инструкции: 1. в Петербурге она прежде всего должна была явиться в квартиру прис. пов. Кальмановича, передать ему одно из писем и получить с него 150 руб.

2. явиться в редакцию «Вестника Знания» и вручить там Егору Егоровичу Лазареву два письма и 800 франк, денег, которые ей были даны в Париже, и передать Лазареву на словах, что деньги эти немедленно надо послать по опреде­ленному адресу в деревню. Адрес этот Богров сооб­щил и в петербургское охранное отделение.»

            Примеч. Лазарева: Это неправда: он не сообщал и не мог сообщить, как я покажу позднее.

Примеч. мое.: Все эти сведения относились к давно прошедшему времени и вообще не заключали в {102} себе указаний на какие либо преступные деяния.

«3. вручить одно письмо члену Государственной Думы Булату, а если последний не будет в Пе­тербурге, то и это письмо передать Лазареву, с тем, чтобы оно с человеком было отправлено Булату в де­ревню. Все эти поручения не могли, однако, быть ис­полнены приехавшей дамой, ибо по случаю праздника Троицы редакция «Вестника Знания» была закрыта в течение двух дней, Кальманович же находился на даче в Финляндии. Очутившись в столь затруднительном положении, дама эта обратилась к Богрову, которого знала с детства. Кальмановичу была послана те­леграмма  и к вечеру того же дня он явился в Петербург, где в присутствии Богрова ему было вручено приезжей дамой письмо. Прочитав его, он выразил удивление, что перевозка столь важ­ных писем поручается лицу, не имеющему ничего об­щего с партией с. - р., что парижане не рассчитали дня приезда своей уполномоченной и тем поставили ее и его в глупое положение, которое осложняется тем, что он сегодня же вечером должен ехать в Варшаву по делам. В конце концов он посоветовал даме... передать письма Богрову для вручения Лазареву, ибо Булат то­же уехал из Петербурга».

            Примеч. Е. Лазарева: За исключением тонких нюансов все изложенное действительно имело место. С той лишь оговоркой, что Богров, еще в Киеве решивший повидаться со мной, обрадовался случаю, чтобы встретиться со мной.

            Примеч. мое: Но и эти все данные не заключают в себе указаний на какие бы то ни было противоза­конные действия с чьей либо стороны.

 

            Далее Кулябко пишет: «В тот же день дама {103} уехала в Москву, а письма были переданы Багровым в петербургское охранное отделение и после этого вручены Лазареву.»

            Примеч. Е. Лазарева: Это неверно. Письма были переданы невскрытыми. Кроме того, что я их тща­тельно исследовал прежде, чем открыть, но в тот же вечер я был у Кальмановича, который действительно уезжал в Варшаву, где у него назначено было к слу­шанию дело. Я убедился, что со времени выхода Бог­рова от Кальмановича и до прихода ко мне, на Кава­лергардскую улицу, где я жил, он не мог быть в охран­ном отделении и показывать письма, да еще в празд­ник Троицы и Духова дня, когда все учреждения за­крыты. Далее сам Кулябко опровергает это.

 

            «После этого — продолжает Кулябко — между Лазаревым  и Багровым установилась постоянная связь, и в конце концов, к Богрову явилось лицо, от­рекомендовавшееся другом Лазарева, и имевшее от него пароль и заявило о своем желании познакомить­ся. Это лицо в разговоре осведомилось, у кого мож­но собрать сведения о прежней деятельности Богро­ва, и обещало поддерживать с ним сношения; кроме того к Богрову являлся еще один неизвестный так­же от Лазарева. Об этих лицах Богров сообщал на­чальнику петербургского охранного отделения, ука­зывая довольно точно время и место их посещения Богрова, но были ли они взяты в наблюдение он не знает, хотя, насколько ему казалось, наблюдение в указанное им время не выставлялось. Этим и закон­чились свидания Богрова с упомянутыми двумя не­известными.

            Примеч. Е. Лазарева: Здесь я отмечу только, что ни с кем из моих друзей и товарищей, кроме меня  {104} самого, Богров сношений не имел и наблюдений за неиз­вестными устанавливать было нельзя.

Я имею все ос­нования думать, что когда Богров виделся со мной, он еще не вошел в сношения с петербургской охранкой; что лишь после второго или третьего свидания со мной он решил завязать сношения с петербургской охранкой уже в целях убийства Столыпина. Прямо идти в ох­ранку он, очевидно, не хотел, а решил использовать свои старые связи с Кулябко, и потому, как увидим да­лее, Богров запросил Кулябко — уже после свидания со мной; — вот де есть у меня интересные сведения, — к кому бы я мог с ними здесь обратиться. Кулябко телеграфирует: «к фон Коттену», и от себя послал по­следнему рекомендацию о Богрове.

Если принять во внимание, что Богров виделся со мною как раз на Троицу, — это я тоже хорошо помню, — а к фон Кот­тену он обратился только в июле... то после всего этого версия о предварительной передаче парижских писем ко мне и к Булату в охранку является вздорной. В письмах шла речь о предупреждении серьезно скомпро­метированного товарища нашего, скрывавшегося в од­ном селе; сообщалось, что его место пребывания от­крыто и что ему следует немедленно скрыться оттуда. Для верности требовалось послать для этого нароч­ного. Если бы охранка прочла эти письма, разве мож­но было бы скрывающемуся спастись? А он благопо­лучно исчез. Сам Богров не знал о содержании писем.

            «В конце июня 1911 г. — продолжает Кулябко — после выезда Богрова из Петербурга, им было полу­чено письмо от одного из неизвестных с целым ря­дом вопросов по поводу убеждений Богрова, его на­строения и т. под., при чем для ответа был дан ад­рес в «Вестник Знания», Невский 40 для Н. Я. Рудакова. {105} Ответ был послан немедленно и составлен в том смысле, что своих убеждений он не менял и менять не собирается. Затем до конца июля никаких известий от этого лица не было, когда, совершенно неожиданно для Богрова, к нему в дачную местность «Потоки» око­ло Кременчуга явился один из тех неизвестных, с ко­торыми он познакомился через Лазарева в Петербурге, отрекомендовавшись «Николаем Яковлевичем ...»

 

            Далее следует уже известная нам из приведенных выше показаний Дм. Богрова мистификация Кулябко путем сообщения о подготовке покушения на Столыпи­на или Кассо со стороны означенного «Николая Яков­левича» и «Нины Александровны», также приехавшей вслед за ним в Киев.

            «Мною были посланы — продолжает Кулябко — телеграммы полковнику Коттену с запросами о лич­ности Лазарева, Кальмановича, Булата и неизвестных, находящихся в сношениях с Лазаревым, о которых вы­ше было доложено, в ответ на что полковником Коттеном были присланы справки на Лазарева, Булата и Кальмановича и сообщено, что находившиеся в сно­шениях с Лазаревым ему неизвестны: сведения о случае передачи писем из за границы через Кальмано­вича, еврейку и Лазарева в отделение поступили, но уже после передачи, почему не были разработаны.»

            Примеч. Е. Лазарева: После предыдущих моих замечаний это место вполне понятно (т. е. никаких «неизвестных», в том числе и «Николая Яковлевича» и «Нины Александровны» Лазарев Дм. Богрову не представлял, а, следовательно, ни получать от них пись­ма, ни встречаться с ними впоследствии в «Потоках» Дм. Богров не мог; сведения же о передаче писем из заграницы были сообщены Дм. Богровым или быть {106}          может и кем либо иным фон Коттену значительно поз­же, и, конечно, без передачи их содержания, так что в этом виде событие являлось совершенно безобидным.

В виду этого петербургской охранкой и не были приня­ты никакие дальнейшие мероприятия по этому поводу. Задание, которое было дано товарищами, пославшими письма, было давно благополучно выполнено, так как их товарищ, которого искала охранка, давно благополучно скрылся. — Примеч. мое (Е. Лазарев, Дм. Богров и убийство Столыпина. Воля России №№ 6 и 7, 1926 г. стр. 69.).

           

Тем не менее Е. Лазарев удостоверяет, что имена «Николай Яковлевич» и «Нина Александровна» не просто вымышлены Дм. Богровым, а принадлежат дей­ствительным людям, хорошим друзьям Е. Лазарева, которые «живут в добром здравии и по сие время, — первый заграницей, а вторая в Советской России» (Там же стр. 67.).

 

            Анализ этого последнего маневра Дм. Богрова с Кулябко, нам обнаруживает с полной наглядностью тот метод, который им успешно применялся и ранее в отношении киевского охранного отделения. Приводят­ся имена действительных лиц, более или менее извест­ных охранному отделению, но без всякой связи с ка­кими либо преступными действиями, и приводятся «преступные деяния», но не в связи с какими либо действительными лицами...

Таким образом и получает­ся упомянутая выше «провокация... без провокации.»

Ни Е. Лазарев, который во время события 1-го сен­тября уже давно находился заграницей, ни Кальманович, ни Булат, ни «дама из Парижа» не могли постра­дать и не пострадали от того, что имена их были упо­мянуты Дм. Богровым, так как в одном лишь факте {107} передачи письма из заграницы, неизвестно от кого исходящего, неизвестно какого содержания, нет ничего преступного. А «Николай Яковлевич» и «Нина Алек­сандровна», подготовлявшие действительное преступле­ние — террористический акт — никогда не существо­вали или, вернее, существовали лишь по имени.

            Относительно той части доклада Кулябко, которая касается деятельности Дм. Богрова в период 1907-1910 г. много говорить не приходится. Донесе­ния и показания Кулябко являются свидетельством за­интересованного в деле лица, которому для спасенья своей чести и карьеры, больше того, под угрозой пре­дания уголовному суду, необходимо было во что бы то ни было доказать, что Дм. Богров был ценным сотруд­ником, которому он имел полное основание доверять, в виду оказанных им серьезных услуг! Однако, мы виде­ли уже выше из «справки» департамента полиции от­носительно сведений, сообщенных Дм. Богровым киев­скому охранному отделению, а также из заключения ревизии сенатора Трусевича, каков был характер этих услуг.

 

            Есть еще одно лицо, имя которого было упомянуто Дм. Богровым во время его последнего, предсмертного показания, данного 10-го сентября 1911 г. т. е. уже после суда и накануне смертной казни, жандармскому, полковнику Иванову. Этот факт, сыграл решающую роль в отношении этого лица к Дм. Богрову. Речь идет о бывшем члене киевской группы анархистов, Петре Лятковском, о котором уже говорилось выше. В связи с показанием Дм. Богрова П. Лятковский был арестован 13-го сентября 1911 г., но после допроса и   непродолжительного ареста вновь освобожден. Таким образом и здесь {108} повторился вновь типичный случай «провокации» без потерпевшего лица. Тем не менее арест послужил для Лятковского главным основанием для того, чтобы прим­кнуть к числу обвинителей Дм. Богрова. Он указы­вает на то, что Дм. Богров оговорил его, как «анархиста», уже после суда, накануне смертной казни, ког­да ему, казалось бы, совершенно незачем было «испо­ведоваться» пред жандармами.

            На это необходимо возразить следующее.

Обста­новка и цель этого последнего допроса Дм. Богрова нам неизвестны. Русский закон не знал подобных допросов после состоявшегося приговора суда, разве, если бы имелось ввиду выяснение новых обстоятельств по делу, могущих повлечь за собой пересмотр его или облегчение участи осужденного. Нам неизвестен тот предлог, которым воспользовался жандармский пол­ковник Иванов, когда он явился в камеру «Косого ка­понира» допрашивать Дм. Богрова 10-го сентября 1911 г. Поэтому нам трудно также судить и о тех мо­тивах, которые побудили тогда Дм. Богрова дать это свое последнее показание, которое для вящей убеди­тельности его заставили целиком собственноручно на­писать.

            Однако, уже поверхностное рассмотрение этого по­казания сразу же убеждает нас в том, что Дм. Богров назвал имя П. Лятковского лишь после того, как ему была предъявлена фотографическая карточка сего последнего. Вспомним, что по свидетельству самого Лятковского эта же его карточка предъявлялась ранее и горничной Дм. Богрова (П. Лятковский. Нечто о Богрове. Каторга и ссылка, Москва 1926, №2, стр. 47.) и вообще, как видно, яв­лялась предметом тщательного исследования {109} следственных властей. Поэтому, для Дм. Богрова было бы совершенно бессмысленно отрицать свое знакомство с Лятковским — оно не представляло никаких сомнений для следственных властей и само по себе не представ­ляло ничего «изобличающего» для Лятковского.

 

            Если бы Дм. Богров решил по каким либо сообра­жениям оговорить Лятковского как «анархиста», утверждение, к которому собственно приближается Лятковский, то ведь ему было бы достаточно расска­зать содержание имевшего место между ними разговора, когда Лятковский предлагал Дм. Богрову свою по­мощь в организации «боевиков» для совершения тер­рористического акта во время киевских торжеств (Там же стр. 40.).

В действительности у Дм. Богрова не было никогда на уме оговаривать Лятковского, а потому Лятковский правда был арестован, как тысячи других лиц, имев­ших самое отдаленное отношение к Дм. Богрову, но был через самое короткое время вновь отпущен на свободу. Правда, Лятковский приписывает свое скорое освобождение исключительно своей хитрой тактике без­условного отрицания своего знакомства с Дм. Богровым. Он пишет: «так и не дождались от меня призна­ния в знакомстве с Богровым, ибо признаться в этом я находил равносильным тому, чтобы надеть самому себе петлю и ее же затягивать»

(Там же стр. 47.).

            Наивность этих соображений ясна для всякого, да­же не обладающего юридическим опытом, человека. Лятковский убежден, что спрятав голову под подушку, он скрылся от взглядов следственных властей. Не­ужели безусловное отрицание знакомства с Дм. Бо­гровым могло бы ему помочь, если бы налицо был {110} действительный «оговор» Дм. Богрова, благодаря которо­му он был бы изобличен, как активный член группы анархистов, к тому же изъявивший готовность поддер­жать Дм. Богрова в покушении на государя или Сто­лыпина? А ведь таков должен был бы быть смысл «исповеди», за которую упрекает П. Лятковский Дм. Богрова.

 

            На этом я заканчиваю вторую главу о революцион­ной деятельности Дм. Богрова.

Я старался доказать, что деятельность эта с первого до последнего момента являлась прямым и последовательным выражением его анархических убеждений.

Сперва он шел совместно со своими товарищами, потом совершенно одиноко, спер­ва простым и шаблонным путем подпольной револю­ционной работы, потом сложной и кривой дорогой — одновременного использования для своих революцион­ных целей организации своих политических врагов; он неуклонно стремился к нанесению удара своему поли­тическому противнику, но, как мы слышали от Е. Ла­зарева, придавал величайшее значение идеологической стороне террористического акта; он был анархистом не только по своим теоретическим убеждениям, но и по существу своей природы, а потому не мог зам­кнуться ни в какие «партийные» или «групповые» рамки, а готов был на соглашение с любой организа­цией, которая могла быть полезна для его дела. В конце концов он осуществил давно задуманный план совершенно один, и не вовлек в свое дело ни единой невинной жертвы.

Я утверждаю, что это относится не только к последнему моменту совершения задуман­ного покушения, но и к всему предшествующему пе­риоду, в течение которого он подготовлял себе содей­ствие охранного отделения.

 

{111}   Все сомнения, вопросы и восклицания, относя­щиеся к этой части дела Дм. Богрова, получают со­вершенно исчерпывающее разрешение на основании изучения обширного фактического материала по делу, существенную часть которого составляют перечислен­ные мною выше акты судебного и следственного производства, акты произведенных ревизий, акты департамента полиции, киевского жандармского управления и другие официальные материалы, а также показания бывших товарищей Дм. Богрова по рево­люционной работе.

 

            Поэтому я отношу всю эту часть вопроса к обла­сти «мнимых тайн», о которых упоминает Дм. Богров в своем предсмертном письме к родителям. Бо­лее трудная задача, является предметом рассмо­трения последней главы настоящей книжки.

Это об­ласть «действительных тайн», о которых говорит Дм. Богров в том же письме: эти тайны унесены им с со­бой в могилу, а тех лиц, которые, быть может, могли бы помочь раскрыть эти тайны, я имею в виду Кулябко и Иванова, и для которых теперь исчез побуди­тельный мотив скрывать истину, также уже нет в живых.

 

            Тем не менее, я глубоко убежден, что и в отноше­нии этой последней части вопроса, мое заключение близко подходит к истине, а потому и решаюсь огла­сить его.

 

 

V. Действительные тайны.

 

            «Действительной тайной» являются мотивы, руко­водившие Дм. Богровым при даче некоторых {112} показаний на следствии и суде, стоящих, как ныне с полной достоверностью установлено, в полном противоречии с фактами, и направленных к «очернению» его собственного революционного имени.

 

            Как известно, согласно элементарным правилам юридической науки, каждое показание подсудимого, и даже его сознание, должно быть внимательно прове­рено на основании имеющегося в деле материала: фактических данных, показаний свидетелей, осталь­ных частей его собственных показаний и пр. Только в случае совпадения всех имеющихся данных по делу с показаниями самого подсудимого, последние могут быть признаны вполне убедительными.

 

            Дм. Богров был допрошен следственными властя­ми всего 4 раза: 1 сентября, немедленно после совер­шенного им акта, 2 сентября, 4 сентября и 10 сен­тября 1911 г. Первые 3 допроса состоялись до суда, а последний уже после суда, накануне приведения в исполнение смертного приговора. Судебными вла­стями, а именно следователем по особо важным де­лам, В. Фененко, Дм. Богров был допрошен лишь один раз — 2 сентября, в остальных же случаях до­прос производился киевским жандармским полковни­ком Ивановым, приятелем Кулябко. Протокола по­казаний Дм. Богрова на военном суде не велось, а по­тому точное содержание его объяснений на суде не может быть восстановлено.

 

            Отдельные части показаний Дм. Богрова нахо­дятся в явном противоречии друг другу и создают впечатление стремления мистифицировать следствен­ную власть. Это отмечено было в свое время и су­дебным следователем В. Фененко во время допроса Дм. Богрова, сенатором Турау в его докладе 1-ому департаменту {113} государственного совета по делу генерала Курлова, Кулябко, Спиридовича и Веригина, и сена­тором Трусевичем в его докладе по ревизии дел киев­ского охранного отделения; а впоследствии, после ре­волюции, явилась возможность установить ряд фак­тических данных находящихся в противоречии с рядом показаний Дм. Богрова.

 

            Необычным и загадочным в этой мистификации является то, что направлена она не в том смысле, что­бы выдвинуть роль Дм. Богрова, как революционера, а наоборот, несоответствующие действительности указания Дм. Богрова имеют больше целью выдви­нуть службу его охранному отделению.

 

            Весьма настойчиво подчеркивает противоречи­вость показаний Дм. Богрова суд. след. В. Фененко, как это мною уже было выше упомянуто (стр. 62).

 

            В ответ на указания суд. след. В. Фененко, на не­логичность показаний, Дм. Богрова относительно мо­тивов его появления в охранном отделении, Дм. Бо­гров отвечает; «может быть, по вашему это нелогич­но, но у меня своя логика. Могу только добавить, что в киевском охранном отделении я действовал исклю­чительно в интересах сего последнего».

            Когда, далее, суд. след. В. Фененко задает Дм. Богрову вопрос, зачем ему нужен был «излишек де­нег», о котором он упомянул, (суд. след. В. Фененко, как киевлянину и члену судебного сословия не могла быть неизвестна материальная обеспеченность отца Дм. Богрова), Дм. Богров и на этот вопрос не поже­лал дать объяснений.

 

            В конце того же показания от 2 сентября Дм. Бо­гров категорически заявляет: «подтверждаю, что я {114} совершил покушение на убийство статс-секретаря Столыпина единолично, без всяких соучастников и не во исполнение каких либо партийных приказаний». Между тем, на допросе 10 сентября, произведенном жандармским полковником Ивановым в крепости, уже после состоявшегося приговора военного суда, Дм. Богров дает совершенно иное объяснение своему выступ­лению.

В этом показании, которое полковник Ива­нов заставил Дм. Богрова для большей убедительно­сти написать целиком собственноручно, Дм. Богров отвергает то, что показал во всех своих предыдущих показаниях, а именно, что выступил единолично, без какого либо воздействия со стороны товарищей и в чисто революционных целях. В этом последнем по­казании Дм. Богров, очевидно, по наущению полковника Иванова восполняет «логику», которая не хва­тала суд. след. В. Фененко, но не в том смысле, в каком это ожидал услышать В. Фененко, стремивший­ся изобличить Дм. Богрова, как политического преступника-революционера, и недоверявший заявлению Дм. Богрова о том, что он до 1910 г. действовал в интересах охранного отделения. Нет, наоборот, в этом последнем показании Дм. Богров, в угоду жан­дармскому полковнику Иванову, заинтересованному в том, чтобы выявить Дм. Богрова, как верного охран­ника, которому он и Кулябко могли вполне доверить­ся, объясняет свое последнее выступление не револю­ционными мотивами, а принуждением со стороны членов группы анархистов.

 

            Конечно, эта версия вполне соответствовала инте­ресам Кулябко и его прислужников, и не может быть никакого сомнения в том, что полковник Иванов ими и был командирован к Дм. Богрову, чтобы какими {115} угодно средствами, в последний момент, добиться от него такого показания.

            Привожу эту часть показания Дм. Богрова от 10 сентября 1911 г. с критическими примечаниями Е. Лазарева, также отказывающегося верить в прав­дивость этого показания. (Е. Лазарев, Дм. Богров и убийство Столыпина, Воля России, Прага, 1926 г. №6, 7 стр. 91 и след.).

 

            «16 августа 1911 г. ко мне на квартиру явился известный мне еще с 1907 г. — 1908 г. «Степа». Последний был в Киеве в 1908 г. летом. Он бежал тогда с каторги, куда был сослан по приговору екатеринославского суда за убийство офицера... При его появлении 16 августа 1911 г. «Степа» был одет при­лично, вообще настолько изменился, что я его не узнал. Приметы его: высокого роста, лет 26-29,  темный шатен, волосы слегка завиваются, довольно полный и широкоплечий.

            «Степа» заявил мне, что моя провокация безуслов­но и окончательно установлена, что сомнения, кото­рые были раньше из за того, что многое приписыва­лось убитому в Женеве в 1908 г. провокатору Нейдорфу (кличка «Бегемот», настоящая фамилия, ка­жется, Левин, из Минска), теперь рассеялась, и что решено о всех собранных фактах довести до сведения общества, разослать объявления об этом во все те места, в которых я бываю, как например, — суд, ко­митет присяжных поверенных и т. п., вместе с тем мне в ближайшем будущем угрожает смерть от кого-то из членов организации. Объявления эти будут разосланы в самом ближайшем будущем.

 

            Когда я стал оспаривать достоверность париж­ских сведений и компетентность партийного суда, {116} «Степа» заявил мне, что реабилитировать себя могу я только одним способом, а именно — путем соверше­ния какого либо террористического акта, при чем на­мекал мне, что наиболее желательным актом является убийство начальника охранного отделения, Н. Н. Ку­лябко, но что во время торжеств в августе я имею «богатый выбор». На этом мы расстались, при чем последний срок им был дан мне 5 сентября.

            После этого разговора я, потеряв совершенно го­лову, решил совершить покушение на жизнь Кулябко. Для того, чтобы увидеться с ним, я по телефону пе­редал, что у меня имеются важные сведения, и приго­товил в общих чертах рассказ о «Николае Яковле­виче».

 

            Прим. Е. Лазарева: Здесь приходится прервать показания и усомниться в искренности и правдиво­сти этих показаний, в особенности относительно по­кушения на Кулябко. Кулябко он мог легко убить во всякое время дня и ночи. Для покушения на Ку­лябко не нужно было выдумывать басен про Петер­бург, про «Николая Яковлевича», про бомбы. За­чем было так страстно добиваться билетов на вход, сначала в Купеческий сад, а потом в театр? Нет, прежние показания, данные под свежим впечатлени­ем и настроением, непосредственно вытекавшие из положения, были правдивы и вполне понятны.

Здесь же версия о покушении на Кулябко является совер­шенно неожиданно, как «деус-экс-махина». Неправ­доподобность и искусственность новой версии бро­сается в глаза в дальнейшем изложении его поведе­ния. Но разберите то, что он уже сказал! После разговора со «Степой» Богров «потерял голову» и решил убить Кулябко. Он бросается к телефону, {117} чтобы предупредить свою жертву о своем приходе. Получается впечатление, что потерявши голову он действует поспешно: ведь срок был дан до 5 сентября ... Но, мне кажется, что «потерявши голову» 16 августа, до 26 или 27 августа был достаточный срок, чтобы вновь отыскать ее.

 

            Прим. мое: 16 августа т. е. день посещения «Сте­пы», было кануном моего отъезда с женой из Киева. Весь этот день мы провели дома совместно с Дм. Богровым. Посещение «Степы» не могло бы пройти для нас незамеченным. Вряд ли удалось бы и Дм. Богрову скрыть от нас впечатление, произведенное на него таким посещением. Я утверждаю, что версия о посещении «Степы» является чистейшим вымыслом.

Прислуга, открывавшая дверь всем посетителям, также об этом посещении ничего не знает. Нигде, ни в заграничной, ни в послереволюционной русской прессе, означенный «Степа» не объявил о своем существова­нии, никаких сведений не поступило и от той организации (вероятно это должна была быть организация «анархистов»), от которой будто бы являлся «Сте­па», и о том, что над Дм. Богровым состоялся какой-то «партийный суд» заграницей.

 

            «Теперь — пишет Е. Лазарев — послушаем Богрова дальше. Вот он у Кулябко. По прежней вер­сии — без револьвера. Встретились. Тут бы толь­ко... трах!.. — и все кончено: справедливость вос­становлена и «Степа» удовлетворен! Но... встре­тились непредвиденные обстоятельства и дело рас­строилось. Но пусть об этом расскажет сам Богров».

«Но — пишет дальше Богров — будучи встре­чен Кулябко очень радостно, я не привел своего пла­на в исполнение, а вместо этого в течение получаса {118} рассказывал ему и приглашенным им Спиридовичу и Веригину вымышленные сведения. Уйдя от Кулябко, я опять в течение 3-х дней ничего не предпринимал, потом, основываясь на его предложении (при первом свидании) дать мне билеты в Купеческое и театр, я попросил у него билет в Купеческое. Там я вновь не решился произвести никакого покушения, и после Купеческого ночью поехал в охранное отделение с твердой решимостью убить Кулябко. Для того, чтобы его увидеть, я в письменном сообщении еще больше подчеркивал грозящую опасность. Кулябко вызвал меня к себе на квартиру, встретил меня совершенно раздетым, и хотя при такой обстановке я имел шансы скрыться, у меня не хватило духа на совершение пре­ступления, и я вновь ушел. Тогда же ночью я укре­пился в мысли произвести террористический акт в те­атре. Буду ли я стрелять в Столыпина или в кого либо другого, я не знал, но окончательно остановился на Столыпине уже в театре, ибо, с одной стороны, он был одним из немногих лиц, которых я раньше знал, отчасти же потому, что на нем было сосредоточено общее внимание публики».

 

            Примеч. Е. Лазарева: Из предыдущего мы ви­дим, что охранник Богров, вступив на террористи­ческий путь, в своей деликатности и благородстве да­леко превзошел пафос благородства Каляева, кото­рый, готовясь бросить бомбу в карету великого князя Сергея Александровича и увидев сидящими с ним жену и детей, быстро спрятал роковую бомбу и про­пустил карету. И это было после долгих и сложных подготовлений и наблюдений для встречи с великим князем. Богров в первый раз не мог стрелять в «ра­душно встретившего» его врага, а во второй раз в {119} человека в нижнем белье. Нужно было видеть Кулябко при всех чинах и орденах... чтобы у Богрова под­нялась на него рука.

 

            Примеч. мое: Я с своей стороны должен обра­тить внимание на последнюю фразу приведенного по­казания, в которой произведенное покушение на Столыпина изображается, как совершенное без за­ранее обдуманного намерения в результате решения принятого только в театре и лишь потому, что Сто­лыпин был одним из немногих знакомых Дм. Богрову лиц, на котором к тому же было сосредоточено внимание публики.

Это показание стоит в явном про­тиворечии не только с прежними показаниями Дм. Бо­грова, в которых он признавал себя виновным в том, что «задолго до наступления августовских торжеств решил совершить покушение на жизнь министра внутренних дел Столыпина» (показание 1 сентября 1911 г.), что «задумав заранее лишить жизни пред­седателя совета министров Столыпина, произвел в него 1-го сентября 2 выстрела» (показание 2-го сен­тября 1911 г.), но и противоречит показаниям це­лого ряда свидетелей, с которыми еще задолго до этого времени Дм. Богров говорил о своем намерении совершить покушение на Столыпина (об этом сви­детельствуют приведенные мною выше заявления Е. Лазарева, П. Лятковского и, в более отвлеченной форме, разговор со мной).

 

            Поэтому, Е. Лазарев справедливо заявляет, что показания Дм. Богрова от 10-го сентября 1911 г. являются «странными» и «неожиданными» и не за­служивают доверия.

 

            Нельзя не присоединиться вполне к этой оценке Е. Лазарева. Показания Дм. Богрова от 10-го сентября 1911 г., {120} данные в столь необычный момент, неизвестно по чьему постановлению и неизвестно при каких условиях допроса, в крепостной камере «Ко­сого канонира», жандармскому полковнику Иванову, противоречат истине и не заслуживают никакого до­верия.

 

            Однако, в таком случае неизбежно возникает во­прос: с какою же целью Дм. Богров искажал истину в своих показаниях и, при том, в смысле невыгодном для него с точки зрения мнения тех кругов общества,   которые   были   для   него   более близки?

Ведь Дм. Богров был слишком умен для того, чтобы не понимать, что единственная позиция, которая могла спасти его революционное имя, была та совершенно убедительная, напрашивавшаяся у каждого точка зрения, что он использовал охранное отделение для своих революционных целей и вводил его в заблуждение в период 1907‑1910 г. так же, как в августе 1911.

Такое его заявление несомненно бы­ло бы подхвачено, как прогрессивными, так и консервативными кругами тогдашнего общества, конечно, каждой группой для того, чтобы сделать другие выводы. Во всяком случае тактика Дм. Богрова, анархиста по убеждениям, и не принадлежавшего ни к какой «партии», нашла бы не мало и защитников. Ни для кого не были бы убедительны противополож­ные показания Кулябко, так как этот последний был явно заинтересован в том, чтобы свалить на Дм. Богрова всю ответственность за промахи киев­ского охранного отделения, что было возможно толь­ко при условии, если доверие ему оказанное в ав­густе 1911 г. имело серьезное оправдание.

И только благодаря противоречивым показаниям {121} самого Дм. Богрова по вопросу о его сотрудничестве в охранном отделении все дело получило столь запутанный в пси­хологическом смысле характер. Ведь, лишь теперь, по прошествии стольких лет и в результате самого подробного изучения дела, явилась возможность установить, что Дм. Богров в действительности ни­кого не выдавал и являлся «провокатором... без провокации.» Зачем же надо было Дм. Богрову созна­тельно маскировать свою революционную сущность?

 

            Этот вопрос возникает в равной мере и в том случае, если принять на веру заявление Дм. Богрова, сделанное им на допросе 3 сентября, о том, что по прибытии в Петербург в 1910 г. он «снова» сделался революционером. Зачем же революционеру, который был таковым до середины 1907 г. и вновь стал рево­люционером в 1910 г., специально подчеркивать свою верную службу охранному отделению в промежуточный период.

Ведь всякий другой революционер, оказавшись в положении Дм. Богрова, постарался бы на следствии и суде каким либо способом затуше­вать этот «темный» период своей жизни. Для этого ему было достаточно воспользоваться тем выходом, который был ему дан на допросе суд. след. В. Фененко: вместо того, чтобы, вопреки всякой логике, утверждать, что он в 1907-1910 г. действовал исключительно в интересах охранного отделения, а с средины 1910 г. снова стал революционером, он с гораздо большей достоверностью и последовательно­стью мог бы стать на противоположную точку зре­ния — а именно, что он и в период 1907-1910 г. во время своих сношений с киевским охранным отде­лением преследовал революционные цели и никаких существенных услуг охранному отделению не оказал.

{122}   Таким образом была бы к полному удовольствию В Фененко восстановлена недостающая в показании Дм. Богрова «логика», а обществу был бы указан правильный путь для дальнейшей оценки всего дела.

            Наконец, судебное следствие — не исповедь. Это, конечно, прекрасно понимал и чувствовал Дм. Богров. Он сам, явно, в своих показаниях преследовал опре­деленную цель — иногда не договаривал всего, иногда, как мы видели, впадал в противоречия. Почему же в таком случае, принимая во внимание, что ему неиз­бежно угрожал смертный приговор военного суда, он не преследовал цели своего «возвеличения», как ре­волюционера, террориста, совершившего по его соб­ственному убеждению акт огромного революционного значения, а, наоборот, сделал все, для того, чтобы примешать «ложку дегтя к бочке меда» — охранной службы к самоотверженному революционному вы­ступлению?

 

            Ответ на эти вопросы можно найти отчасти в тех данных, которые стали нам известны из свидетельства Е. Лазарева о своих разговорах с Дм. Богровым в Петербурге на Троицу 1910 г. Отчасти же ответ этот нужно искать в существе той анархической идеи, которую до самого последнего мгновения исповедо­вал Дм. Богров.

 

            Если мы возвратимся к разговору Дм. Богрова с Е. Лазаревым, цитированному нами по вышеприведен­ной статье Е. Лазарева, (Стр. 81 и след.), то убедимся, что Дм. Богров ставил себе наряду с задачей совершения тер­рористического акта, как такового, и задачу обще­ственно-политическую.

А именно, он стремился {123} достижения совершенным актом наиболее глубокого со­циального эффекта. «Для определенного воздей­ствия на массы, человеческая деятельность должна быть не только индивидуально моральной, но и об­щественно целесообразной» — говорит Дм. Богров, По словам Е. Лазарева. «Выкинуть Столыпина с политической арены от имени анархистов я не могу. У анархистов нет партии, нет правил, обязательных для всех членов.

Совершив удачно намеченный акт, я мог бы только ангажировать одного себя, заявив, что я действую от своего имени, кем бы индивиду­ально я ни был — анархист, монархист или беспар­тийный. Чтобы вы лучше поняли мою мысль и настроение, представьте такой случай: завтра какой-ни­будь пьяный хулиган покончит со Столыпиным, или ревнивый муж пристрелит министра за его непро­шенное вмешательство в чужую семейную жизнь. Во всех этих случаях Столыпин становится безвредным и устранен с политической арены.

Я спрашиваю, ка­кое политическое значение будет иметь при таких условиях смерть и удаление Столыпина? Не более, чем нормальная, естественная смерть т. е. — ни­какого».

 

            Вот почему Дм. Богров и обратился к Е. Лаза­реву, как соц. - революционеру, с предложением ис­пользовать задуманный им террористический акт в интересах партии соц. - революционеров. Он предла­гает, чтобы партия соц. - революционеров санкциониро­вала его выступление, как совершенное по постанов­лению центрального комитета партии. «Я хочу обеспечить за собой уверенность» говорит Дм. Богров «что после моей смерти останутся люди и целая партия, {124} которые правильно истолкуют мое поведение, объ­яснив его общественными, а не личными мотивами».

 

            Дм. Богров не просит у Е. Лазарева ни техниче­ской, ни материальной помощи партии, но опасается, что его поступок может быть истолкован так, что он потеряет всякое политическое значение.  «Я прошу партию о том, чтобы она санкционировала мой акт только в том случае, если она убедится, что я веду себя достойно и умру тоже достойно. До смерти я не буду ангажировать партию. Пусть партия обещает только, что она публично санкционирует мой акт после смерти и суда. Но это нужно мне знать теперь же, чтобы знать, как себя держать».

 

            Как известно, Е. Лазарев на предложение Дм. Богрова ответил отказом. На этот отказ Дм. Бо­гров отвечает между прочим следующее; «Призна­юсь, ваше отношение во многом расстраивает все мои планы. Я вновь остаюсь наедине со своими думами, совершенно изолированными. У меня вновь нет ни­кого, кто мог бы авторитетно истолковать мое пове­дение объяснить его не личными, а общественными мотивами.. Несмотря ни на что, я постараюсь при­вести свое решение в исполнение. Я стремлюсь сде­лать мое выступление более целесообразным, a вы этому мешаете. Вот результат наших разговоров».

 

            Из этой беседы, ставшей известной лишь недавно, благодаря статье Е. Лазарева, видно, какой вопрос особенно тревожил Дм. Богрова до самой последней минуты — вопрос о том, каким образом он может придать своему индивидуальному террористическому выступлению наиболее глубокое социально-политиче­ское значение. Его не могло удовлетворить с этой точки зрения выступление, как одиночки анархиста,

{125} и он не сомневался, что произведенное им поку­шение на министра Столыпина в помещении «Ко­митета», при котором он состоял на службе, или во время какого-нибудь официального приема, без соответственной политической подготовки извне, будет истолковано, как акт умалишенного или акт личной мести, и во всяком случае так, что этот акт окажется лишенным всякого агитационно-политического значения. Не найдя необходимой идей­но-политической поддержки у партии соц. - революционеров, он ищет другого пути, что вид­но из произнесенной им фразы: «мне нужно знать это (т. е. поддержит ли его партия или нет) теперь же, для того, чтобы знать, как себя держать». Надо полагать, что и этот другой путь был им намечен уже раньше.

            И вот, Дм. Богров окончательно решает исполь­зовать свою связь с охранным отделением не только для технического осуществления своего выступления, но и для достижения того социально-политического эффекта, который являлся для него необходимой предпосылкой для совершения акта.

Не получив воз­можности, благодаря отказу с.- рев., поставить своим выступлением и совершенным террористическим актом пред обществом проблему — «террор и революция», он решает поставить своим выступлением пред обществом другую  проблему: «террор и охрана». Для   этой   цели   он   искусственно   перепле­тает роль революционера-анархиста с ролью сотруд­ника охранного отделения, выступая в одном лице в качестве обоих.

 

            Как анархист, Дм. Богров подчиняется «только требованиям своего разума и своего идеалистического {126} принципа.» Мнение современного буржуазного обще­ства, со строем которого он борется и идеологию ко­торого он отрицает, не интересует его ни при жизни, ни, тем более, после смерти. Его цель — борьба, всеми средствами и до последней минуты, во имя по­ставленного себе идеала. С этой точки зрения Дм. Богров только и подходит к задуманному им вы­ступлению.

 

            Что до того, что суд. - след. В. Фененко не всегда находит «логику» в его словах! У Дм. Богрова «своя логика» и логика эта заключается в том, чтобы по­ставить общественное мнение, революционные партии, политические группы и государственную власть пред особенно больной и острой проблемой того времени: революционный террор и охранный террор.

 

            Столыпин убит. Это прямой, непосредственный, физический результат совершенного террористическо­го акта.

Убийство Столыпина совершено в связи с вскормленной и организованной им же самим охранно-провокационной системой, совершено революцио­нером, использовавшим для этой цели охранную ор­ганизацию, но, с другой стороны, будто бы, исполь­зованным и этой организацией в ее интересах.

Это исходное положение для последующих социально-по­литических результатов выступления. Возникает ряд сомнений, возбуждается множество вопросов перво­степенного политического значения, происходит борь­ба интересов разных политических групп, столкнове­ние взглядов революционных партий и единодушный взрыв негодования, имеющего в каждом случае иные мотивы: бушуют все партии, заседающие в государ­ственной думе, но каждая из них требует чего то ино­го и в разном видит причину зла — одни требуют {127} уничтожения охранной системы, другие — уничтоже­ния «гидры революции», снаряжаются ревизии охран­ных отделений, создаются комиссии для предания суду жандармских генералов и на этой благодарной почве все больше обостряется борьба социальных интересов и политических противоречий.

 

            Вряд ли какое либо террористическое выступле­ние после покушения на Александра II вызвало боль­шее политическое смятение, чем убийство министра Столыпина. Ничего подобного, конечно, не имело бы места, если бы Дм. Богров не выступил в маске — одновременно и сотрудника охранного отделения и революционера.

           

Действительно, если бы Дм. Богров на допросе показал, что был анархистом-одиночкой, использовав­шим для своих террористических целей киевское охранное отделение, то произошло бы именно то, чего опасался Дм. Богров в разговоре с Е. Лазаре­вым.

Правда, не может быть никакого сомнения в том, что общество отнеслось бы к его словам с большим доверием, чем к утверждениям Кулябко, и очень скоро установилось бы отношение к Дм. Богрову, как в революционеру, индивидуально совершив­шему террористический акт и использовавшему для этой цели охранное отделение, одурачив это последнее с большим умом и ловкостью.

Но раз­ве не правильно предвидел Дм. Богров, что такая оценка хотя несомненно и возвеличила бы его, как ре­волюционера-одиночку, но лишила бы его выступле­ния всякого агитационного, социально-политического значения. Для общества и для политики это был бы лишь интересный, из ряда вон выходящий случай {128} индивидуального террористического выступления, но случай, которому никак нельзя было бы придать ни­какого общего социально-политического значения.

 

            А Дм. Богров, как мы видели из разговора его с Е. Лазаревым, дорожил именно революционным успехом своего дела, а не своего имени. Как анар­хист, не только на словах, но и на деле, он не обла­дал революционным пафосом и не искал революцион­ной «славы», тем более за пределами своей жизни.

Это он и доказал на практике добровольно и созна­тельно пожертвовав своей революционной «честью» во имя признанного им правильным проведения по­ставленной социально-политической задачи. Поэто­му так глубоко неправильна характеристика Дм. Богрова, данная его бывшим единомышленником П. Лятковским, когда он говорит, что Дм. Богров не хотел быть «мелкой сошкой», чернорабочим от революции, а стремился лишь к совершению чего либо грандиоз­ного, из чувства «тщеславия».

Дм. Богров принес в жертву своей революционной идее, как он ее пони­мал, все — даже больше, чем жизнь, — свое револю­ционное имя и честь.

 

            В тот момент, когда мы станем на указанную точ­ку зрения, мы сразу же поймем многое в поведении Дм. Богрова на следствии и суде, что до сих пор ка­залось загадочным. Так напр.: почему Дм. Богров отказался от защитника? Казалось бы, защитник мог быть для него единственным человеком, которо­му он мог доверить всю правду и который стоял бы на стороне его интересов не только в настоящем, но и в будущем.

Теперь нам ясна причина отказа Дм. Богрова от защиты: Дм. Богров имел свой план, который проводил до последней минуты жизни и {129} план этот никак не мог быть им оглашен и согласован с тактикой политического защитника. Общение Дм. Богрова с адвокатом никак не могло бы носить откро­венного, искреннего характера, а защитительная речь последнего пред военным судом должна была бы во вся­ком случае основываться на доводах совершенно проти­воречащих тем задачам, которые себе поставил Дм. Богров. Дм. Богров должен был довести свою игру до конца один, и никто не должен был быть посвящен в его идеи, уже по тому одному, чтобы преждевременным открытием их, хотя бы после его смерти, не нарушить той цели, которую он преследовал.

            По той же причине Дм. Богров и в предсмертном письме к родителям не мог разъяснить истинных мо­тивов своего поведения — он тем самым преждевре­менно открыл бы свои карты пред всем миром. Он должен был ограничиться тем, что пишет: «послед­няя моя мечта была бы, чтобы у вас, милые, осталось обо мне мнение, как о человеке может быть и несчаст­ном, но честном. Простите меня еще раз, забудьте все дурное, что слышите ...».

 

            Быть может, Дм. Богров решился доверить свою тайну раввину, с которым ему было предложено пе­реговорить перед казнью, после оглашения приговора на месте казни. Но Дм. Богров поставил условием, чтобы разговор с раввином состоялся в отсутствии свидетелей — полиции. В этом ему было отказано това­рищем прокурора. В виду этого Дм. Богров отказался и от разговора с раввином.

 

            В своем докладе 1-ому департаменту государствен­ного совета по делу Курлова, Кулябко, Спиридовича и Веригина, сенатор Е. Турау между прочим указы­вает на то, что Богров все время «мистифицировал» {130} и это можно заключить по его собственным показа­ниям на суде. Е. Турау находит для этой «мистифи­кации» следующее объяснение: «возможно, что он рассчитывал, что его приговорят не к смертной казни, и надеялся со временем бежать». Сенатору Е. Турау, как и всем другим, не приходили в голову истинные мотивы этой «мистификации», мотивы политического характера.

 

            Однако, факт тот, что не один сенатор Е. Турау упоминает, о планах бегства Дм. Богрова. Поводом для этих разговоров являлось не столько поведение Дм. Богрова, как по всей вероятности, поведение совершенно иной группы лиц.

 

            Я позволю себе процитировать газетную заметку, появившуюся в парижской газете «Будущее» от  31 декабря 1911 г. № 11, и доказывающую, что кем то действительно распространялись слухи о предпола­гавшемся бегстве Дм. Богрова.

 

            «По убеждению местной публики, на основании каких то «весьма секретных, но вполне достоверных» источников, охрана не только «попустительствовала», но и «подстрекательствовала», гарантировала Богрову спасение, в форме заранее подстроенного побега, и материальную обеспеченность дальнейшей жизни, в форме ассигнованных кем то на это 200.000 (!) рубл.». «Вы, как и все, вероятно, заметили, что Богров побежал не сразу после выстрела, а как бы дожидался чего то и побежал лишь после некоторой па­узы, которая и сгубила его. Теперь непонятная пау­за объяснилась. Оказывается, что ему было обеща­но, что в момент выстрела электричество в театре внезапно и нечаянно потухнет, чтобы он мог, пользу­ясь темнотою, броситься незаметно в известный, {131} оставленный без охраны проход, в конце которого были припасены для него военная фуражка и шинель, а снаружи дожидался автомобиль с разведенными парами. Но стоявший у «ключа» механик-рабочий не допустил к нему охранника, несмотря на предъявленный ему «билет», электричество не погасло и Богров, потратив драгоценные секунды на ожидание темноты, бросился бежать, когда публика уже опра­вилась от первого потрясения, вследствие чего и не мог спастись.

«Конечно», — прибавляет передатчик этих басен, «со стороны Богрова наивно было думать, что его «друзья-охранники» отпустят его на волю. Увезти-то его, они увезли бы; но куда! На тот свет! А после мы прочли бы в газетах, что там то «само­вольно» объявилось неизвестно кому принадлежащее мертвое тело, изуродованное до неузнаваемости. На том бы дело и кончилось».

 

            Все это, конечно, сказки и плоды обывательской фантазии: неправда, что Богров «бросился бежать» т. к. по свидетельству всей публики, присутствовав­шей в театре, он после выстрела спокойно направился к выходу; не подтверждается история с «механиком-рабочим», выступившим в защиту правопорядка, не было обнаружено никакого автомобиля «с разведен­ными парами» и проч. Слишком трезвый человек был Дм. Богров, чтобы не сознавать, что из театра ему спасения не было.

 

            Тем не менее несомненно, что Дм. Богров, присту­пая к осуществлению задуманного плана 27 августа 1911 г. не исключал возможности организовать для себя побег, однако, конечно, не с помощью охранного отделения. Такая затея, на первый взгляд совершенно отчаянная, тем не менее вполне отвечала его {132} характеру и принципам того учения, которое он прово­дил. Это обстоятельство, между прочим, особенно наглядно опровергает версию о «самоубийстве», на которое будто бы решился Дм. Богров.

 

            По свидетельству близкого друга Дм. Богрова, П-го, Дм. Богров, 26 августа 1911 г. т. е. накануне своего первого посещения Кулябко, просил организо­вать ему помощь для совершения побега из сада киевского купеческого собрания. Как известно, сад этот находится на берегу Днепра и Дм. Богров имен­но там предполагал первоначально совершить заду­манное покушение на Столыпина. Требовалось раз­добыть для побега где либо моторную лодку. Одна­ко, это не удалось.

            27 августа Дм. Богров во время беседы с Куляб­ко, Спиридовичем и Веригиным указывает на то, что вымышленный им революционер «Николай Яковле­вич» с товарищами собираются приехать в Киев из Кременчуга на моторной лодке. Эту моторную лод­ку Дм. Богров просил ему предоставить. Однако, в этом ему было отказано, в виду трудности наблюде­ния за моторной лодкой.

            Из сопоставления означенных фактов можно с полной вероятностью предположить, что моторная лодка, которую так старался раздобыть Дм. Богров, предназначалась именно для задуманного после по­кушения побега.

 

            Однако, главным основанием для циркулировав­ших слухов о предполагавшемся побеге Дм. Богрова послужили по всей вероятности совершенно иные об­стоятельства. Правда, здесь мы переходим в область предположений, однако, я получаю некоторую {133} поддержку также в мнении Е. Лазарева, выраженном им в цитированной выше статье.  

(Е. Лазарев. Дм. Богров и убийство Столыпина Воля России, Прага №№  6, 7. Стр. 87.).

 

            Жандармский полковник Иванов, дважды допра­шивавший Дм. Богрова до суда, как известно, произ­вел третий, последний допрос его 10 сентября 1911 г., т. е. уже после суда и накануне казни Дм. Богрова.

            Жандармский полковник Иванов был в приятельских (и даже, кажется, в родственных) отношениях с Ку­лябко и, несомненно, выступал в интересах сего по­следнего и той влиятельной группы лиц, (Курлов, Спиридович и Веригин), интересы которых были тождественны с интересами Кулябко.

 

            По странной игре логики, ложь Дм. Богрова, ука­зывавшего, что он действовал в 1907 г. «в интересах киевского охранного отделения», играла для этих лиц, политических его врагов, спасительную роль. Эта ложь давала им возможность оправдать пред на­чальством оказанное Дм. Богрову в 1911 г. доверие.

Помехой для них служило лишь то, что Дм. Богров заявил на допросе 2 сентября суд. след. В. Фененко, что с 1910 г. вновь стал революционером. Этим за­явлением он, с одной стороны нарушил логичность своего показания, что было, как мы видели выше, от­мечено суд. след. В. Фененко, с другой стороны он создавал возможность новых упреков по отношению к Кулябко и друг.

Как видно, группа Кулябко реши­ла во что бы то ни стало восстановить эту нарушенную Дм. Богровым «логичность» в его показаниях и командирует к нему для этой цели в крепость 10 сен­тября 1911 г. полковника Иванова, который блестя­ще выполнил поставленное ему задание. {134} Дм. Богров собственноручно пишет новое показание, в кото­ром объясняет и последнее свое выступление не рево­люционными мотивами, а принуждением, требовани­ем реабилитации, будто бы предъявленным к нему мифическим «товарищем Степой». Чтобы еще боль­ше подчеркнуть великую опасность, которой будто бы подвергался Кулябко, создается новая версия о том, будто и самое покушение было первоначально задумано не против кого иного, как против самого Кулябко. Лишь случайно, по причинам действитель­но непонятным. Кулябко спасется от смерти, а неожиданной жертвой выступления Дм. Богрова ока­зывается ... Столыпин.

Таким образом покушение на Столыпина оказывается совершенным без заранее об­думанного намерения, а по внезапно принятому реше­нию, случайному выбору.

 

            Выше эта совершенно лживая версия была нами подробно рассмотрена и отвергнута. В настоящий же момент нас занимает вопрос: каким образом пол­ковник Иванов мотивировал Дм. Богрову свое появление в камере «Косого капонира» 10 сентября 1911 г. для нового допроса? К сожалению в прото­колы допросов вносятся лишь показания допрашива­емого лица, а не слова лиц допрос производящих. Такой порядок несомненно помог бы разобраться во многих кажущихся несообразностях в показаниях подследственных лиц. Какими соображениями полков­ник Иванов заставил Дм. Богрова сознательно изме­нить данные им прежде показания, в пользу Кулябко и его группы?

 

            Мне кажется, что предположение Е. Лазарева не лишено убедительности, когда он считает, что полков­ник Иванов определенно обещал Дм. Богрову {135} смягчение его участи, если он в свою очередь согласится дать показание, которое могло бы смягчить участь Кулябко и стоящих за ним Курлова, Спиридовича и Веригина.

Быть может наряду с этим обещанием полковник Иванов старался также просто воздействовать на чувства Дм. Богрова, прося его сжалиться над Кулябко, который отнюдь не являлся целью его выступления. Е. Лазарев думает, что полковник Иванов «намекнул на возможность облегчения уча­сти Богрова» в случае, если он в своих показаниях от­кажется от агрессивной, боевой, революционной так­тики, а изобразит истинные побуждения к крайним, безумным поступкам своим, как способ заглушить голос совести или страха за погубленную жизнь, бла­годаря сношению с охранкой, благодаря сотрудниче­ству с Кулябкой ...

С этой точки зрения сам Богров является мучеником». И вот, Е. Лазарев счи­тает, что Дм. Богров, выслушав такое предложение полковника Иванова, «спокойно и внушительно отве­тил: Кулябко мне жаль и я готов сделать для него, что могу. Сам же я — в облегчениях не нуждаюсь. Мне надо умереть». (Там же стр. 87.).

 

            В такой же мере, в какой я принимаю первую часть предположения Е. Лазарева, относительно наме­ков Иванова на счет облегчения участи Дм. Богрова и призыва, обращенного к его доброму сердцу, на­столько же энергично я отвергаю тот ответ, который Е. Лазарев вкладывает в уста Дм. Богрову.

Этот слащавый тон, преисполненный сентиментального Дон-Кихотства совершенно не соответствует тому, как мыслил и чувствовал Дм. Богров, в согласии со {136} своей неугомонной анархической натурой. В ответ на предложение полковника Иванова он мог только ответить следующее: «На Кулябко мне наплевать .. . Мне его совершенно не жаль, тем более, что угрожа­ет ему только лишение карьеры по охранной служ­бе... Мне также совершенно безразлично, постра­дает ли он от современного «правосудия» за глупую и смешную роль, которую сыграл в моем деле или нет.

Но! посколько я при изменении своих показа­ний и, не впадая в противоречив с той политической целью, которую преследовал своим выступлением, могу облегчить свою участь и спасти свою жизнь, я готов показать то, что вы хотите.»

 

            Мне кажется, что только таким мог быть ответ Дм. Богрова — анархиста. Ни один истинный анар­хист не согласился бы двинуть пальцем, не то что изменить собственные свои показания, «из жалости» к начальнику охранного отделения, но ни один истинный анархист не произнес бы также слов «мне надо умереть».

Лозунг анархиста — жить и бо­роться, во что бы то ни стало и до последней воз­можности, а не  покорно класть голову на плаху. Дм. Богров принял предложение полковника Иванова, так как не хотел оставить неиспользованным ни одно­го шанса на спасение своей жизни, поскольку тако­вое являлось возможным без принесения в жертву своих принципов и умаления значения того акта, ко­торый он совершил. Решившись из политических со­ображений осветить свою личность одновременно, как революционера и сотрудника охранного отделения, Дм. Богрову казалось безразличным вносить те или  иные вариации в свои показания, не изменяя заранее намеченного общего плана.

 

{137}   Обещания полковника Иванова были ложью и Дм. Богров был казнен. Но слухи об этих обещани­ях и о переговорах полковника Иванова с Дм. Богровым, очевидно, проникли в общество и дали повод для тех разговоров, о которых было упомянуто выше. Вспомним, что при казни Дм. Богрова присутствова­ли специальные делегации от монархического союза и союза русского народа, командированные затем, чтобы опознать Дм. Богрова и засвидетельствовать, что казнен именно он, а не кто-нибудь другой вместо него.

 

            Мне самому приходилось неоднократно удостове­рять интересовавшимся делом лицам, что Дм. Богров был действительно казнен и что все слухи о его спа­сении совершенно ложны.

 

———

            На этом я заканчиваю настоящую книгу. В заключение повторяю еще раз, что прошу рассматривать ее лишь как попытку осветит личность Дм. Богрова и дать логическое и психологическое разъяснение его делу. Я не сомневаюсь, что даль­нейшие исследователи найдут в обширном материале не мало новых фактов, которые подтвердят мои выво­ды и в той части, где они сделаны априори.

 

            Но, если, как я указывал в вступительной части, эта книга не может рассматриваться, как попытка «реабилитации» Дм. Богрова, то, во всяком случае, она должна служить его апологией, как анархиста-коммуниста.

Этот его образ несомненно зачастую идет в разрез с обычным представлением о «револю­ционере-герое», что, однако, вполне естественно, так как анархизм отвергает также и те принудительные нормы, которые выработаны {138} партийно-революционным кодексом. Исчерпав материал настоящего иссле­дования, я позволю себе еще раз процитировать то место из «анархического манифеста» Пьера Рамуса, в котором он дает характеристику поведения истин­ного анархиста и мы убедимся, как близко образ действий Дм. Богрова подходит именно к этой ха­рактеристике.

           

            «В протесте индивидуума и группы лиц против существующего порядка заключается первый толчок к новому. Анархист это понимает; его протест имеет место каждый день; он подчиняется лишь требованиям своего идеалистического принципа. И тем, что его об­раз жизни в духовном, моральном, интеллектуальном и психическом отношении отличен от образа жизни рядового человека, он действует разлагающим образом на существующее, строя для будущего, для бу­дущего свободного общества».

 

            Именно, так жил и умер Дм. Богров, и только с этой точки зрения возможна правильная оценка его дела.

 

Берлин, 10 мая 1931 г.