ru | en

Давид МАРКИШ От Черты до черты (К истории Еврейского антифашистского комитета)

Книга публикуется по согласованию с Автором - Давидом Маркишем

 

 

Давид МАРКИШ

От Черты до черты (К истории Еврейского антифашистского комитета)

1.Пролог. Черта

   Еврейская история сложена из сегментов, весьма условно связанных между собою неким подобием пуповины. Эта сегментарная цепочка увлекает и уводит исследователя в невообразимую глубь времён – туда, где кочевые древние евреи, немногим отличавшиеся от своих диковатых соседей, гоняли баранов и козлов по зелёным холмам Самарии и каменистым осыпям Иудеи… Быть может, оттуда и пошла наша национальная тяга к кочевью и привычка к перемене мест – свойство, несомненно способствовавшее выживанию народа в экстремальных обстоятельствах. Место рождения и страна проживания приходились еврею родиной, но – промежуточной родиной, коих немало встретилось на нашем историческом пути, и которые могли быть заменяемы одна другой. А истинной родиной, куда до поры, до времени и не чаяли вернуться, являлся Иерусалим, почти мифический и в то же время существовавший в действительности, в иудейских горах: "Пусть отсохнет моя правая рука, если забуду тебя, Иерусалим!" Эта исполненная драматизма клятва была знакома каждому еврею с детских лет, и не было такого, кто б её не знал и не повторял. Этот обет связывал поколения и еврейские этносы, в лучшем случае знавшие друг о друге лишь понаслышке: эфиопских фалашей и курдистанских лахлухов, восточноевропейских ашкеназов и североафриканских сефардов, индийских Бней-Менаше и грузинских эбраэли. И, клянясь в верности Иерусалиму, все они, сообща, ощущали себя детьми Авраама, Ицхака и Яакова.

   А потом духовный порыв иссякал, как и положено всякому порыву, и все они продолжали жить скучной обычной жизнью, по законам, продиктованным здравым смыслом и окружающей средой.   

   Приятно с тёплой грустью вспоминать "старые добрые времена" – будь то пасторальные заботы о баранах и козлах исторической родины или сельская жизнь в местечках Черты оседлости, по соседству с белой козочкой, так красиво нарисованной Марком Шагалом и Эль Лисицким. Такие ностальгические воспоминания возвышают тебя в собственных глазах.

 

   Все мы вышли из Черты оседлости, как русская литература из гоголевской "Шинели". И остались от Черты лишь названия местечек да старинные кладбища с вросшими по пояс в землю покривившимися могильными плитами, покрытыми рыже-серым лишайником и полустёртыми еврейскими письменами.

                        -Караваны идут на Восток,

                        Караваны еврейских кладбищ…

   Кладбища остались, а люди ушли из страны, которая помещалась в границах Черты. Странная эта страна и  уникальная называлась "Идишландия", хотя на географических картах такое название не значилось никогда. Евреи, говорившие на языке идиш, жили здесь сотни лет, во второй половине 19-го века их численность достигала пяти миллионов человек. Территория их, как нынче принято говорить, "компактного проживания" была широко распластана, она охватывала части современной Польши, Украины, Белоруссии, Литвы, Латвии, Бессарабии. Европейские государства спорили и вздорили, неверный политический ветер блуждал и менял направление – и государственные границы меняли свои очертания, земли переходили из рук одного правителя к другому, а вместе с землями и люди, их населявшие. Отношения Польши с Россией всегда оставляли желать лучшего, и Идишландию, подвешенную между этими двумя странами, кроили и перекраивали, как отрез ткани на портняжном столе. Жители послушно оказывались то "под поляками", то "под москалями". Смена властей воспринималась ими с большим безразличием, а политический расклад трогал в последнюю очередь: погружённые в свою "идишкайт" ("еврейскую жизнь" - идиш), они, в массе, ею и удовлетворялись и, держась особняком от "гоев", вели замкнутый образ жизни. Идишландия, строго говоря, была одним огромным гетто со своими, специфическими особенностями.    

   Были там, как заведено в нашем мире, и неимущие до изумления, и богачи. Шолом-Алейхем своим безжалостным пером очертил, кто ж он таков – этот местечковый миллионер, вместе с раввином управлявший жизнью местечка: это тот, у кого есть сто тысяч. Действительно, такое трогательное представление могло сложиться лишь в среде легкомысленных и легковесных "торговцев воздухом".

   Приспособленные к выживанию под гнётом, за долгие века блужданий по белу свету евреи развили в себе острые конкурентные качества и успешно пускали их в ход при неизбежных контактах с людьми коренных народов, среди которых им доводилось селиться и жить. Так случилось и в России, после трёх разделов Польши в 1772, 1793 и 1795 годах, когда к Российской империи отошли восточные польские территории, густо заселённые евреями.

   Случилось это, собственно, ещё раньше – в 1654 году, после захвата Смоленска царём Алексеем Тишайшим, отцом Великого Петра. В придачу к откушенной польской горбушке Тишайший получил, по разным сведениям, от десяти до пятнадцати тысяч евреев, с которыми "лицом к лицу" в таком количестве  Россия не встречалась никогда прежде. Что делать с этими странно одетыми, говорившими на непонятном языке, замкнутыми в своей религиозно-национальной скорлупе новыми подданными никто не знал. И вот решили ничего с ними не решать и оставить их в беспризорном небрежении, как будто они и не значились среди других "военных трофеев". А наиболее предприимчивые из них, единицы, оказавшись "под русскими", присмотрелись к ситуации и подались из Смоленска на Москву в поисках удачи и денег. К этим "единицам" относились яркие люди: Павел Шафиров – отец будущего вице-канцлера барона Петра Шафирова, Веселовские, Евреиновы. Само собою разумеется, все они крестились, приняли православную веру и получили новые, русские имена – это было необходимо, без этого нечего было и думать о поступлении на государеву службу и карьерном росте. Некрещёный отец барона Шафирова, по имени Шая, столь же непредставим в царском Посольском приказе, куда он, владея несколькими языками, поступил переводчиком, сколь невообразим в советские времена беспартийный в МИДе на Смоленской площади. Хочешь в МИД – вступи в партию, хочешь "делать карьер" в Посольском приказе – крестись. Вот Шая и крестился, исходя при этом из незамутнённых прагматических соображений. Можно не сомневаться, что новоявленный «Павел» в душе оставался пламенным иудеем, а сын его, вице-канцлер и барон, до конца своих дней в рот не брал свинины отнюдь не из гастрономических соображений.   

   Русские цари, надо отдать им должное, отнюдь не приветствовали появления евреев в России – за исключением ограниченного их числа в ряду иностранных специалистов, нанимаемых по контракту на государственную службу. И Екатерина Великая, подписывая 23 декабря 1791 года Указ об учреждении "Черты постоянной еврейской оседлости", вздохнула, надо полагать, с облегчением: теперь российским евреям было строго-настрого запрещено пересекать чётко очерченную границу территории, отведённой им для проживания. Таким образом, предостережения, высказанные венценосными предшественниками Екатерины Второй, были приняты ею со всей серьёзностью. Теперь евреям был заказан путь в столицы и города Внутренней России, чтоб не смущали доверчивого русского человека своей тёмной верой и не соревновались с ним в умении облапошить первого встречного-поперечного ради выгодного интереса.  

   Сенатор Гаврила Державин – тот самый, прославившийся благословением юного Пушкина ("Старик Державин нас заметил / И, в гроб сходя, благословил"), – приложил вельможную руку к созданию основополагающего документа "Положение об устройстве евреев 1804 года". "Еврейский вопрос" почему-то очень занимал сенатора-поэта, он глубоко его изучил и пришёл к следующим интересным выводам: "Жиды-арендаторы в корчмах продают вино днем и ночью… Сии корчмы соблазн для народа, там крестьяне развращают нравы…”. И ещё: "По собрании жатвы (крестьяне) неумеренны и неосторожны в расходах: едят, пьют, веселятся и отдают жидам за старые долги и за попойки все то, что они потребуют; оттого зимою уже обыкновенно показывается у них недостаток… Так выманивают у них жиды не токмо насущный хлеб, но и в земле посеянный, хлебопашные орудия, имущество, время, здоровье и самую жизнь… пьяных обсчитывают, обирают с головы до ног, и тем погружают поселян в совершенную бедность и нищету". И ещё: «Трудно без погрешения и по справедливости кого-либо строго обвинять. Крестьяне пропивают хлеб жидам и оттого терпят недостаток в нем. Владельцы не могут воспретить пьянства для того, что они от продажи вина почти весь свой доход имеют. А и жидов в полной мере обвинять не можно, что они для пропитания своего извлекают последний из крестьян корм».

   Ну, что ж, спасибо и на том, что обвиняет сенатор евреев Черты не по полной программе, а лишь отчасти, хотя и значительной… Но это ещё далеко не всё. Вникая в предмет своих исследований, влиятельный сенатор, пользовавшийся доверием царя Александра Первого и выражавший желание стать "куратором" всего российского еврейства, составил о нас куда как нелестное мнение: "Тунеядцы, они обманом и пронырством пребывали в изобилии за счёт гостеприимцев, не занимались ремёслами и хлебопашеством". Дальше в лес – больше дров: "Жиды умны, проницательны, догадливы, проворны, учтивы, услужливы, трезвы, воздержанны, скромны, не сластолюбивы и проч., но, с другой стороны, неопрятны, вонючи, праздны, ленивы, хитры, злы и т.д. … ни перед кем не снимают своих ермолок … Нравственного чувства у евреев вовсе нет. Не имеют они понятия о человеколюбии, бескорыстии и прочих добродетелях". А вот и вывод: "Таким образом, евреев род строптивый и изуверный, враги христиан, хотя по определению вечных судеб и останутся в непременном своём рассеянии, дондеже угодно Всевышнему; но и в сём своём печальном состоянии получат образ благоустройства". (Державин Г. Мнение о евреях. М., 2015)

   Нечего сомневаться, что за такие ужасные качества и злонамерения евреев ждали утеснения и кары: помимо решительного ограничения на право передвижения, им даже в самой Черте дозволялось селиться и жить лишь в специально оговорённых городах и местечках, но ни в коем случае не в сельской местности – в деревнях и сёлах. А почему? А потому, чтоб не подавали дурной пример и не действовали разлагающе на русских крестьян, в частности, не приваживали их к выпивке. А то без евреев русские крестьяне просто в рот не брали спиртного, и по сей день не берут…     

 

   Понятие "местечковость" в сознании русскоговорящих людей накрепко связано с узостью взглядов на жизнь, ограниченностью мышления и глухим провинциализмом. Такая оценка не беспочвенна, но несколько преувеличенна. Местечковые евреи - эти обитатели местечек  с нелепыми или смешными шолом-алейхемовскими названиями "Касриловка", "Тунеядовка" – предстают перед глазами жителей русских городов, удалённых от Черты оседлости, неприглядными и даже диковатыми существами. Зачем далеко за примерами ходить! Стоит лишь открыть повесть А.Чехова "Степь" с мастерски написанными портретами таких евреев, явившихся на страницы русской литературы прямиком из своей дикой глуши.

   Ну вот, теперь пришло время разобраться с тем, что же это за зверь такой – "местечко". Для русского уха "местечко" – уменьшительное от "место". Получается, таким образом, – "маленькое место", а суффикс "ечк" придаёт слову скорее ласковый, чем пренебрежительный оттенок. Получается логическая нестыковка: ласковое, возможно даже пасторальное местечко, где проживают тупые, неотёсанные и нечистые на руку евреи… Но тут всё проще.

   "Место" (польское "място") – это "город", а "местечко", где евреи жили вперемежку с людьми коренной национальности, выходит дело, "городок" или даже "городишко". На официальном бюрократическом языке "местечко" совершенно точно определяется как "посёлок городского типа", но ни в коем случае не как "деревня" и не как "село", где евреям Черты селиться было запрещено.

   Черта стояла посреди Восточной Европы, как неприступная скала, о которую бились волны западноевропейского еврейского Просвещения, зародившегося в Берлине и Париже. Не ставя своей целью исследование этого более чем важного в еврейской истории явления, я лишь коснусь его походя для прояснения архаичной картины жизни Черты.

   Это просвещение («Хаскала» - иврит) возникло в середине 18-го века в Берлине, в среде вполне европеизированных, образованных и материально независимых евреев. Они поставили своей целью облегчение интеграции еврейских масс в европейское общество – путём распространения новой системы светского образования, включающего в себя изучение основ европейских ценностей. В глазах восточноевропейских евреев Черты такое новшество вело к разрушению самого понятия "еврейская жизнь" ("идишкайт") и последующей неизбежной ассимиляции, и в этой оценке заключалась немалая доля правды. Местечковым обитателям Черты оседлости на образовательном поле с лихвой хватало хедера для детей и ешивы для всех остальных. Носителями просвещения были знаменитые раввины, и этого тоже было вполне достаточно. Ни о каком светском образовании в Черте не могло быть и речи – от него бы отвернулись, как от опасной заразы. И всё же, продремав почти век, семена Хаскалы проросли в плодородной земле Черты и дали всходы: во второй половине 19-го века "дети Черты", обладавшие пытливым умом, оказались вовлечены в политические движения, подобные европейским партиям, и отдались своим опасным увлечениям со всею страстью, накопленной веками молчания. Параллельно этому драматическому явлению, ближе к концу века, произошло и другое: презрев древние заветы и запреты, из местечек Черты ушли навсегда беспокойные молодые евреи, озарённые даром творчества и спустя годы занявшие звёздные места в мировом искусстве. Забегая вперёд, можно назвать несколько имён: Марк Шагал, Хаим Сутин, Осип Цадкин, Эль Лисицкий, в литературе Хаим Нахман Бялик, Шмуэль Агнон, Перец Маркиш, Давид Бергельсон.

   Всё это случилось на пороге первой Мировой войны, приведшей к крушению российской Империи, в состав которой входила вконец к тому времени обнищавшая и измордованная Черта еврейской оседлости. Всё время существования, до самого конца, она подвергалась притеснениям, разорению и кровавым расправам. Да и начало было не лучше: "Жидов, как мужеска, так и женска пола, которые обретаются на Украине и в других Российских городах, тех всех выслать вон из России за рубеж немедленно, и впредь их ни под какими образы в Россию не впускать" и "при отпуске их смотреть накрепко ж, чтобы они из России за рубеж червонных золотых и никаких российских серебряных монет и ефимков отнюдь не вывезли" (Указ Екатерины Первой от 26 апреля 1727 года. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. Том 11. СПб., 1830). Эта беда случилась с евреями через два года после кончины Великого Петра. Продолжение последовало при Елизавете Петровне (1741-1762): изгнанникам дозволено было воротиться, при одном непременном условии: "Разве кто из них захочет быть Христианской вере Греческого исповедания; таковых крестя в Нашей Империи, жить им позволить, токмо вон их из Государства уже не выпускать". Что ж, хозяин барин: хочет крестить – крестит, не хочет выпускать – не выпускает. И пошло-поехало! При Екатерине Второй начались выселения-переселения евреев из деревень в местечки; замешкавшихся – изгоняли. Эти наезды властей вконец разоряли переселенцев-выселенцев, а их было куда как немало.

   А потом начались погромы, и невмешательство властей воодушевляло погромщиков. В местечках Черты стали всё настойчивей подумывать о том, что пришла пора распрощаться с одной "промежуточной родиной" и перебраться в другую "промежуточную родину" – в Америку. И поехали, слёз не проливая. А тем временем волна юдофобии докатилась и до Москвы: в 1891 году был принят императорский указ об изгнании евреев из Москвы и Московской губернии. Сказано – сделано: до двадцати тысяч евреев-ремесленников, проживавших там на законных основаниях, были высланы. Все эти затеи властей, настроенных по-боевому, оборачивались для евреев разорением, нищетой и голодом. К началу Первой мировой изнеможённая, обнищавшая Черта нахохлилась, втянув голову в плечи – как воробей под дождём. И тут было не до Просвещения… На фоне массовой разрухи и уныния одинокие редкие "просвещенцы" ("маскилим" - иврит) были почти неразличимы. Но они были, и их свободолюбивые европейские идеи находили адресатов среди местечковых бунтарей: политическая активность в Черте росла накануне войны, как на дрожжах.   

   Осмелюсь предположить, что в Черте оседлости своего рода барьером на пути Просвещения стал хасидизм.

 

   Хасидизм возник в середине 18-го века, в самом сердце будущей Черты оседлости. Его основоположник Бааль Шем-Тов, сокращённо – по аббревиатуре – Бешт был мудрейшим человеком, предложившим рассматривать уныние и грусть как проявление греха, неугодного Богу: "грустить – Бога гневить". А причин для грусти у евреев было более чем достаточно: только что по Идишландии прокатилась волна кровавых погромов, учинённых казаками Богдана Хмельницкого, и чудом уцелевшие близки были к помешательству. Против грусти существует лишь одно лекарство – веселье, оно исцелит душу и спасёт от гибели. Веселье заключалось в любви к доброму Богу, духовная связь с которым "работает" лишь при эмоциональном проявлении восторга, подогреваемого песнями и танцами. И евреи, вместо того, чтобы плакать и сохнуть от горя, пели и танцевали в поисках пути к Всевышнему. Красиво танцевали и хорошо пели. Знаменитая мелодия песни "Хава нагила!" ("Давайте веселиться!") тоже из их репертуара.

   Не академическое Просвещение, а хасидизм - эмоциональная экзальтация отношений с Богом - вытянул восточноевропейских евреев из трясины горестных бедствий. Не скрупулёзное изучение Закона, а восторженное религиозное чувство составляет основу Божественной правды – хасиды были в этом убеждены. А Бешт учил, что "человек с улицы", "простой еврей" ("а простэ ид", – разговорный идиш) милей Богу, чем тысяча учёных толкователей.

   Надо сказать, что в гуще тяжких жизненных обстоятельств такое утешение приходилось куда более по душе "простым евреям", чем увлечение Хаскалой. Это тёплое утешение помогало удержаться на поверхности массе обнищавших людей, влачивших жалкое существование в своих местечках.

   Свидетельства очевидцев и исследования специалистов сводятся к тому, что пик обнищания евреев Черты пришёлся на два "пограничных десятилетия" между 19-м и 20-м столетиями. Исследователи утверждают, что причиной тому явилось бурное развитие капиталистических отношений в окружавшей Идишландию России – отношений, с которыми местечковый феодальный уклад, традиционный и закоснелый, не мог найти общий язык. Евреи, упорно игнорируя довольно-таки яркие внешние факторы, продолжали привычно группироваться вокруг "дворов" религиозных лидеров-цадиков; события Большого мира, окружавшего Черту, не привлекали их интереса. Кроме, пожалуй, одного исключения: проблемы эмиграции.

   "В Америке живётся лучше, чем в Черте: там нет погромов, и каждый может заработать сто тысяч и стать миллионером" – эта мантра, приятная на слух, захватывала воображение многих, очень многих. За два с половиной десятилетия, предшествовавших началу первой Мировой войны, около двух миллионов восточноевропейских евреев эмигрировали в США, Европу и Палестину. Таким образом эти люди, их дети и внуки неисповедимо спаслись от уничтожения нацистами в газовых камерах Холокоста… Отъезд местечкового еврея за границу "на ПМЖ" требовал, разумеется, благословения раввина. Отец знаменитого художника Эль Лисицкого получил такое благословение и, не мешкая, отчалил от европейского берега, держа путь в Нью-Йорк. Через два года он освоился в Новом свете, открыл какой-то "малый бизнес", стал прилично зарабатывать и, обустроившись, вызвал к себе из родного местечка Починок семью: жену с детьми. Но раввин на этот раз почему-то заупрямился и благословения семье Лисицких, в состав которой входил и малолетний Эли, не дал. Богобоязненная Лисицкая-мама не решилась ослушаться своего раввина, отказалась от эмиграции, и глава семьи вынужден был воротиться из тучной Америки в тощую Черту. А спустя два десятилетия Эль Лисицкий – соратник автора "Чёрного Квадрата" Казимира Малевича, создатель знаменитых проунов ("Проект Утверждения Нового") и великолепных архитектурных проектов "горизонтальных небоскрёбов" – прославился в Большом мире и занял высокое место в истории искусства.

   Судьба направляет ход событий весьма прихотливо, иногда и с улыбкой. И если судьба это и есть Бог, то, значит, и Бог позволяет себе улыбаться время от времени. Семья Юды Озимова из местечка с дивным названием Петровичи, расположенного неподалёку от Починка, в поисках лучшей доли безвозвратно эмигрировала за океан, увезя с собою малолетнего отпрыска Исаака Юдовича. Этот Юдович вырос на вольных полях Соединённых Штатов и стал знаменитым американским писателем Айзеком Азимовым – великим мастером литературного жанра научной фантастики.    

   Евреи тянулись ручейком за границу своей Идишландии, но Черта словно бы и не оскудевала: не видать было проплешин среди населения местечек, жизнь шла своим чередом, привычным до комьев в горле. Эта привычка держала и не пускала, и окаменевший цветок надежды на то, что всё образуется, никак не рассыпался в чёрный песок. А ведь возможность уехать – была, хоть в Нью-Йорк, хоть на аргентинские коровьи земли барона Гирша, хоть ещё куда, на кудыкину гору… И спаслись бы восточноевропейские евреи, эти 6000000, от надвигавшейся нацистской погибели, может быть, и спаслись бы… "Когда поднимаются в дальний поход, Мешки тяжелы, но тяжеле народ…" (Перец Маркиш. Сорокалетний. Перевод Д. Маркиша. В кн. Маркиш Перец. Стихотворения и поэмы.  М., «Советский писатель», 1968). Не поднялись, не уехали. Жили дальше: богатели, а больше нищали, торговали в лавках на базаре мануфактурой и галантереей, арендовали водяные мельницы, держали шинки, служили у окрестных помещиков снабженцами, продавали крестьянам всякую нужную всячину. Эти были пооборотистей, они и деньги ссужали при случае: торговцы, особенно мелочные, повсюду и во все времена в накладе не остаются. Они и кормились получше: ели на неделе горох, а не картошку в мундирах, как все, а по субботам и рыбку. А "все" жевали с картошкою ржаной чёрствый хлеб, руководствуясь практическим подходом: чем хлеб черствей, тем меньше его съешь. Самыми неимущими, дальше просто некуда, считались в местечке, и по праву, ремесленники и меламеды – учителя начальных школ-хедеров. Жалованья такие учителя не получали, а кормились подношениями родителей своих учеников: кто тройку яичек принесёт, кто хлебца, кто кусок субботнего сладкого пирога. Мой дед рэб Дувид был уважаемый, но нищий меламед в местечке Полонное, учил грамоте деток от трёх лет и выше. Детей в семье деда было шестеро: четыре девочки, двое мальчиков. Старший Меир носил младшего, Переца, в хедер на закорках в зимние месяцы: обувкой мог похвастаться только старший, на младшего денег не набралось – откуда бы им взяться? Вот Меир с братом за спиной и бежал учиться, шлёпая башмаками по ледяной грязи и снегу.

   Такая экзотическая на взгляд современного обывателя картина была обычной для обитателей местечка и ни в ком не вызывала удивления: снег с неба падает, а деньги с неба не падают… Но дети росли, играли свадьбы и давали новые побеги. Привычка к местечковой жизни оплетала людей как плющом, сковывала живые движения души. Если еврей не уходил, не вырывался из местечка подростком, он оставался там навсегда. В конце 19-го – начале 20-го веков таких дерзнувших, бросивших вызов затхлой местечковой жизни и её престарелым охранителям стало больше, чем два-три десятилетия назад. То был тревожный симптом и пример заразительный, но и такой единичный, всё же, отток, вдобавок к эмиграции, не приводил к прореживанию населения Черты – понижение уровня жизни совпало, как это бывает, с небывалой демографической активностью обитателей "Идишландии". При ранних браках - семнадцатилетние женихи, пятнадцатилетние невесты - девять-десять детей в семье было не редкостью, а, скорее, правилом, да и детская смертность, с появлением какого-никакого медицинского обслуживания и лекарств, пошла на убыль.

   Хаскала обошла Черту стороной, традиция возобладала над новшествами. Но, проходя мимо, Просвещение, всё же, оставило свой след: уже в середине 19-го века русский язык пустил корешки и пророс в городах и местечках Черты оседлости. По свидетельству бытописателя местечковой жизни Ехезкеля Котика, книжкой которого "Мои воспоминания" восхищался Шолом-Алейхем, в письме к автору представившийся как его "друг и ученик", - по словам этого Котика евреи, желавшие в свободное время (а свободного времени было у них предостаточно) поболтать о том, о сём и почесать языки, собирались в одной из местных синагог, и, за игрою в шашки, страстно обсуждали жизнь царя-императора, семейные обстоятельства Ротшильда, политику, цены на ржаную муку и овсянку, а какой-нибудь грамотей читал вслух русскую газету. (Ехезкел Котик. Мои воспоминания. Перевод М. Улановской. СПб.: Мосты культуры/Гешарим, 2009). Вот это, действительно, было ново для Черты! Новости приходили не только из соседнего городка, но и с русской газетной страницы, и, зачитываемая до дыр, газета давала пищу для размышлений бунтарствующим, не желавшим безропотно принимать правила местечковой жизни молодым людям. Тем самым молодым людям, парням и девушкам, которые, малое время спустя, стали интегральной частью русских революционных движений шестидесятников и семидесятников: пропагандистами - но и бомбистами, учениками – но и боевиками. Всех их связывало мятежное недовольство социальным и политическим устройством общества и безоглядная готовность молодости к радикальным действиям. Зарождавшееся революционное подполье стало прибежищем для отважных одиночек из местечковой молодёжи, ещё вчера прозябавших под гнётом незыблемого, казалось бы, устройства Черты - трайбалистского и нравственного.

   Эти молодые борцы, оказавшись в чужом для них русском мире, сохраняли еврейскую национальную одержимость, граничившую с фанатизмом: они отстаивали утопическую идею всеобщего равенства и справедливости – своего рода вполне популистский "библейский социализм". За эту благородную идею они готовы были рисковать жизнью и идти на плаху… Что, собственно, и делали.

   Идея была хороша, но бесплодна, как библейская смоковница, а если фига-другая и выползала из соцветья, то оказывалась ядовита. Оружием сокрушения "старого мира" был избран индивидуальный террор, наводивший на публику панику и страх – точно, как  сегодня. Участие в русском протестном движении еврейского местечкового элемента было, разумеется, замечено властями и "взято на карандаш" – но к карательным действиям в Черте не привело. Кровопролитные операции местечковых молодых людей в революционном подполье не находили отклика среди евреев Черты: сидеть тихо, втянув голову в плечи, и привычно копить страх – вот лучшая линия поведения в "Идишландии". Как утверждает народная мудрость: "Еврей всегда должен рассчитывать на худшее". Так и рассчитывали, так и поступали – тем более что революционные террористы были как бы отрезанный ломоть: они ушли из Черты и не собирались в неё возвращаться, чтобы стрелять и метать бомбы в раввинов и богачей. Не потому, что они её любили и жалели, а потому, что она была слишком мелка для них и незначительна; они фанатично мечтали о справедливом переустройстве сытого мира, а не голодного местечка. Они полагали, что, бежав из Черты, порвали с ней раз и навсегда – но они самоуверенно заблуждались: рубя прошлое насмерть, рискуешь заразиться его трупным ядом.

   Разумеется, русское революционное подполье, не явись туда евреи, успешно продолжало бы и без них свою разрушительную деятельность, направленную к свержению режима: не окажись в нужное время и в подходящем месте Геся Гельфман, нашёлся бы кто-нибудь другой: хоть кавказец, хоть русский. Но именно евреи – выходцы из Черты - явились как бы будоражащим "экзотическим украшением" этого революционно-террористического движения: вековая "еврейская печаль" в их глазах сменилась опаляющим огнём фанатизма, сверкавшим в сумерках подполья. Этот опасный огонь не с неба на них сошёл, они принесли его из замкнутого мира своей Идишландии, проглоченной чужой Россией и застрявшей в её чреве. Замкнутость и фанатизм – эти две составляющие способствовали, как ничто иное, сохранению целостности нации, будь то в Черте, в Магрибе или Персии.

   Не то молодёжь, гонимая из Черты солнечным бичом творчества. Эта молодёжь – художники, писатели – была настроена столь же протестно, что и их сверстники, придерживавшиеся революционного уклона. Полные энергии, и те, и другие бежали из косных, скованных традициями и правилами поведения местечек, чтобы в открытом мире учинить очистительный бунт – но первые нацеливались на хрустальный мир искусства, а вторые на чугунный мир политики. Будущие писатели и художники, как и их кровожадные сверстники из политического подполья, взросли на слежавшейся культурной почве Идишландии – на религиозной начальной школе, родном языке идиш, но, прежде всего, на Ветхом Завете с его поведенческим кодексом, и Талмудом с его интересными нравственными примерами для повседневной жизни. Этот уникальный опыт навсегда сохранялся в выходцах из Черты, от него невозможно было освободиться никоим образом: ни мытьём, ни ампутацией. И чем яростней рвался беглец обрубить всякую связь с местечковым наследием, тем сильней оно в нём проявлялось, словно бы вступал в действие закон сообщающихся сосудов. "Идишландия" была островом иной, особой цивилизации, не вписывавшейся в окружающий мир, и первое поколение выходцев из неё оставалось, невзирая на многие ухищрения, людьми местечка. Прежде всего, к таким ассимиляторским ухищрениям прибегали те, кто искали своё место в террористическом подполье – они желали "быть как все" тамошние персонажи. 

   А люди искусства, как сказано было, не тянулись к политике. Вначале, на полях смерти Первой мировой бойни, а потом и в безжалостном вихре русской Гражданской войны, обернувшейся для евреев сотнями и сотнями погромов, они не перечёркивали своего прошлого, естественно питавшего их творчество.       

 

              К мёртвым я приду однажды,

              в пору крови, в пору мёда;

              созерцатель мёртвых, сам я

              голубей ищу из детства,

              голубей в зловонной Куче.

 

             Это жребий мой повешен

             на луне подслеповатой:

             свет неясный над пустыми

             вспоротыми животами,

             над предутренним затишьем.

 

             А во мне местечко дремлет,

             и мерцает в сердце детство

             с угловатыми плечами…

(Маркиш Перец. Куча.  

Перевод Ханоха Дашевского. М.: Книжники, 2015).

 

   Не только Перец Маркиш сохранил в сердце своё мерцающее местечко, откуда он ушёл в 1905 году, десятилетним подростком, на поиски новой, вольной доли. Ни он, ни его сверстники и будущие коллеги по цеху еврейской литературы ни в малой степени не идеализировали местечко – они лишь отдавали ему должное в истории народа, блуждающего по белу свету. Они отводили ему место в тёмном колодце памяти, потому что, уничтожая прошлое, человек лишает себя единственного своего бесспорного достояния, на которое никто не может претендовать, кроме него самого. Без памяти о прошлом, которое остаётся за спиной, начиная с сегодняшнего дня и с сиюминутного быстротекущего мгновенья, человек становится тенью самого себя.

   Молодые писатели, после окончания боёв Первой мировой войны, в условиях неустроенного мира составившие цвет Новой еврейской литературы, вспоминали своё местечковое прошлое по мере творческой необходимости – но будущее, отражающееся в зеркале искусства, волновало их куда сильней, чем Черта, в которой они находили своего рода артефакт.

   Афоризм "Когда говорят пушки, музы молчат" представляется мне достаточно спорным. Молчат не музы, молчат публикаторы и торговцы: во время войны книг выходит немного, покупателям продукции печатного станка и потенциальным читателям, гниющим во фронтовых окопах, не до чтения. Но острому творческому уму война даёт немало…

   Существенно, что до начала Первой мировой и  вступления в неё России в августе 1914 еврейская литература на идиш пребывала в состоянии дремоты, переживала своего рода буколический, "травяной" период, и лишь несколько мощных писательских фигур подсвечивали вялое литературное поле: Хаим-Нахман Бялик, Шолом-Алейхем, Шолом Аш. Двое из этих знаменитых писателей, Аш и Шолом-Алейхем, эмигрировали из России вскоре после кишинёвского погрома 1903-го года и последовавших за ним расправ над еврейским населением Черты оседлости, а Бялик – автор классического "Сказания о погроме", блистательно переведённого на русский Владимиром Жаботинским – отстранился от участия в литературном процессе, жил на периферии и уехал из России в 1921-м году по личному разрешению Ленина. Все трое были выходцами из Черты, все трое унесли с собой в далёкие страны и дух, и букву еврейских местечек Идишландии. Все трое работали с равной блистательной лёгкостью на трёх языках: идиш, иврите и русском. Это отличало их от поколения молодых, отвоевавших или просто переживших первую Мировую войну, и после неё заявивших о себе как о писателях Новой волны на языке идиш и только на нём.

   Первая мировая всосала, как воронка, Черту оседлости, раскинувшуюся на стыке воюющих держав, столкнувшихся каменными лбами, и искалечила Идишландию - не смертельно, но неизлечимо. Евреи Черты, проживавшие в прифронтовых губерниях, русскими военными властями были обвинены, для ровного счёта все подряд, в шпионаже в пользу Германии и в ударном порядке выселены кто куда, преимущественно вглубь России, подальше от поля своей "шпионской деятельности". В прифронтовом хаосе, в атмосфере военных поражений, никто бухгалтерию не вёл, но, по примерным подсчётам, из местечек и городков было выслано от трёхсот до пятисот  тысяч душ – без разбора и без предъявления обвинений, погоняемые пинками, без пожитков, без надежды вернуться, поплелись евреи на восток. Это они виноваты в неудачах русской армии!  "Пятая колонна"! "Национал-предатели"!.. Как всё это  нам знакомо по второй Мировой войне в СССР, когда были изгнаны из своих домов и переселены в тайгу и пустыни целые народы, а мифическую "пятую колонну" сноровисто рассовали по тюрьмам и лагерям. Такой эффективный приём не может пропасть втуне, нынешние бедовые времена демонстрируют это весьма доходчиво… Тут нужен, объяснили бы нам сейчас, крутой топ-менеджер – он справится с задачей. Таким топ-менеджером оказался в 1915-м году Великий князь Николай Николаевич – под его высочайшим покровительством вышвыривали прифронтовых евреев из их местечковых гнездовий. Но весь народ "Жидостана" выселить тогда не успели (а как хотелось, и решился бы сам собою "еврейский вопрос"!) – довести дело до конца помешали бы проклятые западные либералы, вкупе с их отечественными русскими подпевалами… Тоже куда как знакомая олеография.

   Так или иначе, уже в мае 1915-го выселение евреев было приостановлено. Этот дикий произвол Владимир Жаботинский назвал «катастрофой, кажется, беспримерной со времён Фердинанда и Изабеллы», правивших Испанией в 15-м веке. Разорённая войной Черта дала крен, но не погибла; вторая Мировая война её добьёт.

   Способность удивляться говорит о живости человеческой природы, но искреннее удивление отвлекает от существа дела, а иногда препятствует пониманию предмета. Расправа Николая Николаевича над ни в чём не повинными обывателями Черты изумила бы нас не столь сильно, или даже вовсе не изумила бы, помни мы высказывание героя нынешних русских патриотов-государственников Петра Столыпина: "Необходимо понять, что расовые особенности так сильно ограничили еврейский народ от всего человечества, что они из них сделали совершенно особые существа, которые не могут войти в наше понятие о человеческой натуре.

   Мы можем их рассматривать так, как мы рассматриваем и исследуем зверей, мы можем чувствовать к ним отвращение, неприязнь, как мы чувствуем к гиене, к шакалу или пауку, но говорить о ненависти к ним означало бы их поднять к нашей ступени. Англичане так устроили, что на  Британских островах нет ни единого волка, и ни один англичанин не будет говорить и не будет даже думать о своей ненависти к этому вредному гнусному зверю…

   Только распространение в народном сознании понятия, что существо еврейской расы не то же самое, что другие люди, а подражание человеку, с которым нельзя иметь никакого отношения, - только это может постепенно оздоровить народный организм и может еврейский народ так ослабить, чтобы он больше не смог принести вред или чтобы он совсем сгинул. История знает о вымирающих племенах. Наука должна поставить не еврейскую расу, но характер еврейства в такие условия, чтобы оно сгинуло".   (Некоторые исследователи полагают, что автором приведенного отрывка является брат Петра Столыпина - известный в то время публицист Александр Столыпин.)

   Приношу извинения за длинную цитату – но из песни, как говорится, слова не выкинешь! Да и комментарии тут излишни – всё и так предельно ясно.

   Николай Николаевич, возможно, был ознакомлен с мнением Петра Столыпина. Впрочем, он и без великого реформатора, как видно, неплохо ориентировался в "национальном вопросе" – получше, во всяком случае, чем в военных делах. Насильственная высылка изрядной доли местечкового населения состоялась, а повальное обвинение евреев в шпионаже способствовало разгулу грядущих погромов.     

   Война, меж тем, продолжалась. Призванный в армию и отправленный на фронт в 1916 году, Перец Маркиш был ранен в бою, и прифронтовой еврейской газетой, печатавшей сводки с фронта, объявлен погибшим. Но он выжил, был эвакуирован в военный госпиталь и, после выписки и демобилизации по ранению, отправился в Екатеринослав (нынешний Днепропетровск), куда к тому времени перебрались из местечка Полонное его родители. Там, в Екатеринославе, Перец Маркиш встречает 17-й год с его Февральской революцией, октябрьским большевистским переворотом и закипающей Гражданской войной. Черта оседлости больше не существует де юре – Временное правительство уже 3 марта, назавтра после отречения Николая Второго, решило её ликвидировать и предоставить евреям все права граждан новой, демократической России. Жители Идишландии обрели, наконец-то, свободу ног… Нет сомнений, что молодой Маркиш, вместе со всем населением Черты, приветствует крушение царизма и приход новой власти, принесшей евреям освобождение от неволи. В том же 17-м году в местной "катеринославской" прессе на идиш он дебютирует как поэт и прозаик. А в следующем, 18-м, мы находим его в рядах отряда еврейской самообороны, где вместе с ним состоят ещё два еврея, оставившие след в истории: Михаил Шейнкман – будущий известный русский поэт Михаил Светлов, и Мендель Шнеерсон – будущий Любавичский ребе, лидер самого мощного и влиятельного в еврейском мире хасидского движения ХАБАД.

   Тем временем Брестским миром, 3 марта 1918, закончилась для России Первая мировая бойня. Украинская народная республика вышла из войны месяцем раньше. Пришёл мир на тощих нестойких ногах.

   Послевоенные надежды всегда сильны и красочны. Бойня войны, кладбище миллионов… "Когда мы с кладбища идём по домам, Жизнь трижды желаннее кажется нам" (Перец Маркиш. Сорокалетний).   Блаженны выжившие и уцелевшие.

 

   После событий 1915 года – упомянутой выше высылки полумиллиона евреев из прифронтовых губерний – Черта никогда не стала прежней. Почти треть народа ещё до начала войны переплыла океан и осела на свободном американском берегу. Такое обилие "родственников за границей" ставило обитателей Черты в особое, отчасти привилегированное положение в глазах окружающих. Впрочем, эта лафа продолжалась недолго: после прихода к власти большевиков зарубежное родство стало опасным фактом биографии, который всеми способами пытались замазать и скрыть: за "связь с заграницей" могли посадить в лагерь. 

   Впрочем, до такого поворота событий было ещё не близко: в 18-м году на большей части бывшей Российской империи набирала силу Гражданская война, и Ленин со своими большевиками чудом удерживался у власти. Однако когда чудо продолжается больше недели, к нему привыкают, и оно становится непреложным фактом…

   Евреям Черты, освобождённым Временным правительством, Гражданская война принесла бед не меньше, если не больше, чем Первая мировая. Патриархальный уклад общества был сотрясён, и, при всей фантастической еврейской выживаемости, закалённой веками гонений, на этот раз ситуация  складывалась по иным правилам: перед молодыми евреями, освободившимися от пут гражданской неполноценности, под большевистской властью открывалось бритвенное будущее, прежде им неведомое. Чувство мести к тем, кто держал их взаперти в границах Черты, глядел на них с высокомерной брезгливостью и, подобно Столыпину, видел в них "недолюдей", подлежавших истреблению – это пороховое чувство прямиком вело их в карательные органы новой власти, где их принимали с распростёртыми объятиями и где они получали возможность распоряжаться жизнью и смертью своих вчерашних притеснителей. Чувство эйфории владело этими местечковыми евреями, зачастую не получившими никакого образования, кроме хедера, и верившими в справедливость "возвысившего" их большевизма.

   Творческие люди – выходцы из Черты – за редчайшим исключением испытывали эйфорию иного свойства: всею душой принимая и приветствуя события, приведшие к падению царизма, они видели своё предназначение в революционном изменении старого искусства; это было их поле, и это было им по силам. Доказательством тому послужило появление в 1918-1921 годах на языке идиш, в Киеве и Екатеринославе, целой ленты   книг еврейских поэтов-авангардистов, оформленных еврейскими же художниками-авангардистами; некоторые из тех и других получили впоследствии мировое признание. Вышедшие из местечек ещё до смутного 17-го года поэты, прозаики и художники объединились в Киеве, в январе 1918-го, в творческое содружество "Культур-Лига", без которого современная еврейская культура попросту непредставима. Надо сказать, что это содружество не явилось плодом политических изменений – первое упоминание о "Культур-Лиге" отмечено в Киеве ещё в 1916-м году, и это означает, что молодые творцы из местечек, вне зависимости от политической конъюнктуры, стремились к объединению и, возможно, распространению своих идей на современное им искусство.

   Время шло, а мирный покой всё не приходил. Банды погромщиков, отряды авантюристов и подразделения различных регулярных войск вольно разгуливали по Украине; бывшую Черту оседлости с оставшимся там населением трясло, как в лихорадке. Это отвратительное, кровопролитное положение затягивалось, и не видно было ему конца: месяцы сменяли друг друга, прошёл 19-й год с его погромами и грудами трупов во многих десятках местечек, потом 20-й, принесший с собой истязания евреев красно-казачьими ордами по пути на Варшаву, где московские коммунистические стратеги разглядели почему-то "продолжение мировой революции". В 21-м году терпение писателей "Культур-Лиги", вдохнувших кровавый ветер свободы, начало иссякать: нет, не таким виделся им Новый свободный мир, обратившийся лицом к Новому свободному искусству. К концу года их терпение лопнуло, и они переехали в Варшаву – там вольно дышал еврейский культурный мир, сиренево цвёл их родной идиш, а со зверствами Гражданской войны польские евреи были знакомы лишь понаслышке.

   Наряду с прочими обстоятельствами, война характеризуется ещё и тем, что в каких-то десяти километрах от точки боестолкновения угроза смерти не воспринимается как насущная реальность, заключённая в пуле или осколке. Не так на Гражданской: люди бывшей Черты, евреи местечек ощущали гнёт угрозы и опасности круглосуточно и повсюду – от белых, от красных, от чёрных или зелёных. И, вместе с тем, совсем рядом, только руку протянуть - провозглашённая свобода, умопомрачительные лозунги и ослепительные цели! Такую смесь не всякая психика выдержит: творческое сознание плохо соотносится с атмосферой ночного бандитского леса или сумасшедшего дома. Писатель хочет писать рассказ и сидеть в кофейне, а не прятаться от жизни по развалинам и подвалам. А от смерти всё равно не спрячешься и далеко не уйдёшь…

   Лишившись своей Идишландии, евреи оставались "детьми Черты", и это определяло их место под солнцем, где бы они ни приземлились на своих дырявых парашютах. Новоявленные "граждане мира" или убеждённые ассимилянты (люди творчества никаким краем к этим категориям не прислонялись и не помышляли пересматривать своё национальное  существо) не могли вытравить из себя недавнее местечковое прошлое. Черта шла за ними, как тень, и чем яростней они топтали её ногами, тем крепче она к ним прикипала и прирастала. Как бы они ни старались и ни лицедействовали, в новом для них пространстве люди Черты производили впечатление существ из иного мира, погрузившегося в небытие, но оставившего по себе несмываемую память.

   Писатели и художники "Культур-Лиги" – а первое дыхание славы уже коснулась их  губ – были кровью от крови и плотью от плоти местечек Черты. Вместе с тем, они стремились к творческой самореализации в бесспорном культурном пространстве, к которому раздираемую Гражданской войной Украину или, тем более, публично насилуемую военным коммунизмом Россию никак нельзя было отнести.    

   Есть все основания предполагать, что "загадочный" азиатский Восток, в отличие от Европы, не вызывал в них особого интереса, а понятие "Евразия", будь оно произнесено в их присутствии, прозвучало бы для них столь же нелепо, как "птицетигр" или "волкожук". Поэтическая формулировка Киплинга - она несла в себе точность и законченность: "Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не идти". Воротами на Запад, в Европу служила Варшава. Уходя из России, они – проклюнувшаяся сквозь окалину войны молодая и дерзкая еврейская литература – не могли быть приняты на Западе как "свои": слишком разительно отличались восточные эмигранты, писавшие непонятными экзотическими буквами на непонятном языке, от германских или французских респектабельных писателей. Они были несколько странными посланцами почившей в бозе "Идишландии", и о том, чтобы стать частью местного литературного мира, для них и речи не заходило. Посреди Парижа, Лондона или Берлина они оставались в своём тесном национальном кружке, стены которого, если вглядеться позорче, напоминали, всё же, стены гетто.

   А изрядная часть бывших жителей бывшей Черты оседлости, почуяв прелесть беспривязного содержания, пустились во все тяжкие: евреи воевали и на стороне красных, и на стороне белых, а у анархиста Нестора Махно не только аппарат пропаганды состоял, преимущественно, из евреев, некоторые из которых приехали из-за океана - знакомиться с анархизмом на практике, но и одна из артиллерийских боевых батарей была укомплектована евреями. Это уже не говоря о том, что другая часть евреев, не таких боевых, как их кинувшиеся в пучину кровопролитной смуты соплеменники, но "социально близких" новой власти (отменные бедняки, нет родственных связей ни с дворянством, ни с попами) пошли ей охотно служить, подобно достопочтенному Шае Шафирову со товарищи, двумя с половиной веками раньше поспешившими из Смоленска в Москву на государеву службу.

   Вся эта раскрепощённая, а то и распоясавшаяся еврейская масса не страдала от отсутствия в её обиходе высокой литературы на родном языке. Лет через пять-шесть, в результате сложных социально-политических процессов на послевоенном российском пространстве, появится устойчивая поросль еврейской национальной интеллигенции, нуждавшейся в собственной литературе на языке идиш. Мастера этой литературы, боровшиеся в эмиграции за выживание, вернутся в СССР, к своим читателям, в 1926 году.

 

 

   История Черты оседлости не самая чёрная страница в истории еврейского народа. Следуя за хасидами, считавшими уныние грехом, я позволил себе описать Идишландию не совсем уж в чёрных тонах.

   А теперь пришло время сказать, что все до единого обвиняемые на тайном расстрельном процессе по «делу Еврейского антифашистского комитета» в Москве, летом 1952-го, были выходцами из Черты оседлости.

 

ТЕКСТ см. НИЖЕ  В  PDF:

Давид МАРКИШ От Черты до черты Давид МАРКИШ От Черты до черты 1903 Kb