ru | en

Перец МАРКИШ Куча

Публикуем по согласованию с сыном Переца Маркиша  - Давидом Маркишем

 

Перец Маркиш

Куча

Перевод Ханоха Дашевского

 

Нет! Не лижи их плоть, оплывший небосвод!

Не слизывай с их ртов смердящий чёрный дёготь!

А, тесто хочешь ты кровавое потрогать?!

Блевотину?! Не тронь! Земля её возьмёт.

 

Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад?

Отцы и братья здесь, и дочери и внуки -

весь городок! Царапают их руки,

шевелятся…Скорее прочь! Назад!

 

Вся Куча доверху – вонючее тряпьё!

Бери, что хочешь, вихрь, на память из неё!

А монастырь сидит, как хорь у крови птичьей…

 

Эй, жирный небосвод! Возьми себе обычай

их белый китл(1) носить - и будешь свят и скромен!

Омен!(2)

 

(1)Белый полотняный халат, который ультраортодоксальные евреи надевают на главные праздники иудаизма

 

(2)Аминь (идиш)

 

*

 

К мёртвым я приду однажды,

в пору крови, в пору мёда;

созерцатель мёртвых, сам я

голубей ищу из детства,

голубей в зловонной Куче.

 

Это жребий мой повешен

на луне подслеповатой:

свет неясный над пустыми

вспоротыми животами,

над предутренним затишьем.

 

А во мне местечко дремлет,

и мерцает в сердце детство

с угловатыми плечами…

Вот и козочка белеет

на рассвете у порога…

 

 

О, мои слепые предки!

Сколько мне ещё скитаться

по неверным вашим тропам,

и терзаться вечным страхом

под ногой увидеть бездну?!

 

Расступитесь шире, дали,

на пути к Днепру от Нила!

Ты, чьи выколоты очи,

боевым наполнись жаром,

и сломай ярмо на шее!

 

Богатырь, Самсон незрячий,

отрасти же снова кудри!

Дрожь уйми в руках окрепших,

И, как древние колонны,

рушь опоры мирозданья!..

 

*

 

Местечко будто спит. Всё тонет в тишине,

как груженый обоз в болоте незнакомом …

Не слышно голосов ничьих, и перед домом

ничья живая тень не промелькнёт в окне.

 

И только ветер здесь, как ястреб молодой,

в закатной мгле кружит, и кровлю рвёт когтями…

Владыка всех миров, над нищими, над нами

страницы звёздных книг, небесные, раскрой…

 

В молельне сумрачной никто меня не ждёт.

Гуляет здесь сквозняк, и только голос брани,

бессильный горький крик, идущий из гортани,

проклятьем разомкнёт мой воспалённый рот.

 

Эй, жалкий плакальщик! Ты высох, как скелет!

А руки ластиться, как блудный пёс, готовы,

и язв расчёсанных гнойник лизать багровый!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!..

 

Среди майдана ты стоишь, как новый храм,

стоишь, как жертвенник, и запах смерти чуя,

летит к тебе и вьётся там, пируя,

столетний ворон – царь помойных куч и ям…

 

Издай же, сердце, вопль – тоску двух тысяч лет

под жалкий скрип осей разбитой колесницы,

под крики воронья, клюющего глазницы!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!..

 

*

 

Ставь вечером шатры, а утром вновь ступай

тропою Каина, отверженное племя!

И шапку Авеля напяль себе на темя,

и кровь свою в бокал субботний наливай!...  

 

Повозка чёрная с возницей сонным в ней,

колёсами увязла в мерзкой жиже…

Вон там они лежат, в лохмотьях, и бесстыже

сверкают наготой раздробленных  костей.

 

Поток густой смолы застыл в глазах моих,

и как ни выжимай – он не течёт слезами.

Повозка чёрная увязла в грязной яме -

там кто-то возит, возит, возит их…

 

Перекрестись, возница, на рассвет!

Считай их, каждого, по голове пробитой!

И сбрасывай тела под конские копыта!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!

 

*

 

Эй, плакальщики с вавилонских рек!

Рабы, кирпичной занятые кладкой!

Сюда, на Днепр, ведите хор калек,

и плачьте долго, плачьте здесь украдкой!

 

Эй, клейзмеры, снимайте арфы с ив!

Настраивайте старые цимбалы!

Вливайте скрипок траурный мотив

с вином субботним в кубки и бокалы!

 

И горький пережёвывайте ком!

И возле чёрной Кучи беспрестанно

костлявым бейте в сердце кулаком,

шепча слова молитвы покаянной!

 

И об отцах, что клали кирпичи

на извести из молока грудного,

забудь, длиннобородый! Помолчи!

Кричи о городке, где нет живого!

 

Узлы старинных сказок завяжи! -

О Куче всем рассказывай отныне!

Разбитые надгробья покажи,

и косточки детей в кровавой глине!..

 

 

Сельчане, эй! Нисходит благодать!

На площади, с пустым базаром рядом,

Распутная святая ваша мать

Младенца держит бледного над смрадом.

 

Где в Куче перемешаны, коптя

морозный воздух, головы и спины, -

стоит она, незрячее дитя

баюкая над грудой мертвечины…

 

Эй, плакальщики с вавилонских рек,

гремят, гремят заклятые цимбалы!

Под скрипок плач, под струй кровавых бег

со звоном разбиваются бокалы!

 

Как фига из Бейт Лехема, растёт

макушка Кучи – станет выше вдвое

и продырявит жалкий небосвод…

Благословен создавший всё живое!

 

*

 

Эй, ветры-странники, летите, не спеша,

на рыжий этот снег, оставив север хмурый!

На много лет вперёд, как у слона под шкурой,

найдёте мяса вы, гной Кучи вороша.

 

Изломанная кость, как дикий рог, торчит,

распоротый живот - как чёрный зев колодца.

Бездомный, над тобой тоска скитаний вьётся,

влечёт на дно болот и, как сова, кричит…

 

Макушка Кучи вверх, косматая, ползёт

лизать гниющим ртом небес кровавых блюдо –

Безумный кто-то здесь за возом воз везёт…

 

Эй, ветры-странники, за мною! Прочь отсюда!

Довольно вам отцовский талес рвать:

без савана лежит в зловонной Куче мать!…

 

*

 

Кривым переломанным клювом пугая,

летит мимо Кучи ворона седая.

 

Куда ты, ворона, ведь сумерки скоро?

-Всю стаю родную, всю чёрную свору

 

из края, где голод нас ждёт неминучий,

сюда приведу я – кормиться при Куче.

 

И вот прилетает вся стая. Ворона,

забравшись на Кучу, вещает, как с трона:

 

"Ой, зимнее поле, ой, холод колючий –

как сладко в морозы  погреться у Кучи.

 

Давайте же, детки, клевать и проказить,

и каркать от сытости (чтобы не сглазить).

 

Вокруг этой Кучи, на вольном майдане,

поселимся табором, словно  цыгане.

 

Плодись, размножайся, наш род чернокрылый!

Дай, бог, тебе счастья, спаси и помилуй!"...

 

 

*

 

Утешь меня, ястреб, над  мусором бьющий крылами,

над смрадным, кровавым, засыпанным снегом тряпьём;

я призван служить тебе, Куча, с тобой оставаться вдвоём,

как жрец с чем-то тайным, невидимым, в сумрачном храме.

 

Сюда, пилигримы, к соблазну, в заветное тёплое лоно!

Сюда, в дом Ваала, к разврату в компании пьяных повес!

Сюда пробирайтесь по тропам, сюда опускайтесь с небес -

здесь Кучу венчает, царицу, из кож и скелетов корона!..

 

Кружитесь всю ночь в хороводе чертовском над скверной,

гнилым своим семенем брызнуть спешите, бродяги, скорей,

как жирный восточный бездельник, как старый султан-богатей…

 

Утешь меня, ястреб, летай надо мною, мой верный!

От крови тяжёлые, бьются могучие крылья ветров -

жрецом твоим, мёрзлая Куча, и сторожем быть я готов…

 

 

*

 

Полночный ветер плачет и визжит,

и знает: из живых ни одного не встретит.

Ошмётки мёртвых тел кровавые кружит,

и красным сургучом свою дорогу метит.

И копоть испускает чёрным ртом,

как старый паровоз захлёбываясь в гуде…

А соскоблённые с живого тела груди

на тонкой кожице висят над животом…

 

 

Я возведу вокруг тебя забор,

Царица-Куча, шкур дырявых груда!

И будет твой, до самых звёзд, шатёр

под чёрным стягом виден отовсюду.

Пусть каждый это место обойдёт,

как свалку, полную миазмов, как заразу,

и пусть назад бежит, тебя увидев, сразу –

вот наставленье вам моё из рода в род.

Креститесь, ветры, в колокол звоня!  

Потешься, мир, сивуху отрыгая,

кровавым солнцем на исходе дня!

И пусть клюёт глаза воронья стая…

 

А я один уйду. Как копоть фонаря,

В пространстве растворюсь, сливаясь с тьмой липучей:

Проснитесь, мёртвые, придавленные Кучей!

Молиться вас зовёт встающая заря!

 

 

*

 

Эй, ярмарка, кипи! Эй, веселись, базар!

Вот бусы, панночка! С обновой вас, с обновой!

А пуговицы – разве не товар?

А шаль цветная, пан, для чернобровой?

 

Кружись во фрейлехсе, базарный ловкий люд!

Торговец, суетись, усталый, как от бега!

Старьёвщик с хламом тоже тут как тут,

и рядом до небес нагружена телега:

её хозяин горсти серебра

в карман ссыпает свой движением единым…

А скряги молятся с утра и до утра,

и Тору меряют замызганным аршином…

 

Легли платки и ленты на траву,

под ливнями гниют цветов охапки,

и десять заповедей глупый хряк в хлеву

мусолит, как кусок потёртой старой тряпки…

 

 

*

 

Тьма – чёрный сор из полуночных стран…

За вылинявшим солнцем предвечерья

багровый поднимается туман,

и снежные вокруг летают перья…

А нищие бормочут: "Свят, свят, свят

наш поводырь от века и доныне" -

И молятся сиянию заплат

на необъятной скомканной штанине.

И копошатся полчища червей:

от основанья Кучи к изголовью

ползут меж припорошенных бровей -

и к богу верному: в закат, умытый кровью!..

 

Давая псам кромсать свои колени,

на площади, в скрещенье всех дорог,

ты высишься, скопленье грязных ног,

 соединившись с цепью поколений!

 Гора костей! Твой силуэт огромен!

 И он растёт у мира на виду.

 Тебе на веки черепки кладу…

 Молитесь, нищие, и повторяйте: "Омен"!..

 

 Я к вам приду, как сумрак дальних стран,

 где прячет смерть костистый лик кровавый.

 Я приплыву, как утренний туман,

 что стелется над шляхом и дубравой…

 И два тысячелетия клеймом

 Вожгу я в мясо Кучи оголённой!

 Молитесь, нищие, и кайтесь у амвона!

 Стучитесь понапрасну в каждый дом!

 

*

 

Эй, лавочник, проснись! Вставай, народ базарный!

Богач - и мелочью торгующий вразнос!

Могильщики, есть на тахрихим спрос!

Вставайте и рассвет встречайте лучезарный!

 

Обугленный сюда несите свиток Торы

у кучи смрадных тел молиться и стонать,

сестёр и братьев в саван пеленать,

и класть под камень их, под семь огней меноры(1)…

 

От мёртвых свет серебряный исходит:

здесь каждый – царь в короне, полной вшей.

Тахрихим чёрный шей, ночной могильщик, шей!...

Полночный ветер здесь, в грязи кровавой, бродит.

 

Он треплет их тела, засохшие, в коросте,

он будоражит их, щекочет их во сне;

безумный, только он здесь воет в тишине

и молится за них, и ворошит их кости.

 

Назад, скорей назад! Скорее прочь отсюда!

Неся по пустырям золы и крови смесь,

"Эл молэ рахмим"(2) -  ветер стонет здесь…

Покойся, тюк тряпья, покойся, мяса груда!

 

(1)Менора (семисвечник) часто изображается на еврейских надгробиях

 

(2)Начало заупокойной молитвы (идиш)

 

*

 

Тебя стеречь сюда назначен я

от псов остервенелых, воронья;

распятых и разрубленных хранить

и хоронить...

 

Мне никуда отсюда не уйти -

горой ты встала на моём пути

с их животами, полными червей…

Вей, ветер, вей!..

 

Я для того здесь, чтобы профиль твой

ощупывать бессильною рукой

там, где тебя, майдана поперёк,

поставил бог…

 

И лестница в оплывший небосвод

от твоего подножия ведёт,

и провожает всех распятых в рай

вороний грай…

 

*

 

Лишь день, словно голубь, появится с первым лучом,

на скопище мёртвых, разорванных в клочья штыками,

не кинет он взгляд, только сплюнет - ему нипочём –

и бросится прочь, прикрывая свой лик облаками…

 

Подхватывай, ветер, здесь всё что захочешь! Кружи!

Тащи за собою по вымершим улицам мрака

их гнойную плоть! Волоки от межи до межи!..

Бродячая  воет в пустынном местечке собака.

 

От слипшихся трупов густой поднимается смрад,

придвинулась темень, теснит необъятною грудью…

Эй, плакальщик вечный! От мусорной кучи назад,

скуля, будто псина, ползи по ночному безлюдью.

 

*

 

Откройте засовы! Вставай, проходи сюда каждый!

Входите, заблудшие, в старый отцовский чертог!

Под крышею этой один здесь хозяин – ваш бог:

спасёт он от голода вас и избавит от жажды.

 

Входите, распухшие! Стол здесь накрыт перед вами.

Вы знатного пира такого не знали две тысячи лет.

Здесь лучшие яства для вас, и подобных им нет.

Молитесь и ешьте - и шамкайте синими ртами!..

 

Входите сюда, попрошайки, в роскошные залы,

где ждут вас, убогих, сокровища ваших отцов!

Кафтаны наденьте, сорвите тряпьё мертвецов!

Лехаим! Налейте вино в золотые бокалы!..

 

Вставайте из мерзости, груды гниющих костей,

из мусорной кучи, где в общем с воронами стане,

лежат ваши трупы напротив церковных дверей!

 

А я подаяние буду для нищих просить на майдане:

"Подайте калекам! Подай им, любой, кто пройдёт!

Наполни кровавую шапку, небесный жиреющий свод!...

 

*

 

Ой, вы ноги мои, в туфлях без гвоздей,

я загнал вас, как ретивых лошадей!

 

Сколько вёрст ещё идти мне и идти,

чтобы мёртвые пороги обойти?

 

В этих домиках уютных – посмотри!

Нет живого ни снаружи, ни внутри.

 

Лишь тоска моя у сломанных ворот

дремлет, как бездомный старый кот.

 

На закате, сквозь раскрытый створ окна,

словно жёлтый тигр, крадётся тишина…

 

Ой, вы ноги мои, в туфлях без гвоздей,

я загнал вас, как ретивых лошадей!

 

*

 

Вставайте! Спешите на трапезу бога! -

Там сладкие речи вас ждут у порога.

 

"Сюда, мои дети! Кто трезв – будет пьян!

Паситесь все вместе – и бык, и баран.

 

Земля молоком истекает и мёдом!

Здесь нива обильна, здесь стадо с приплодом.

 

И мяса тут вдоволь для вас, а зерно

не могут вместить ни амбар, ни гумно.

 

Напихано так, словно чей-то живот

набит до отказа и лопнет вот-вот.

 

Кувшины вина дорогого полны!" -

Где трапеза божья – там речь сатаны…

 

А белая козочка блеет в сторонке -

на шейке бубенчик повесили звонкий.

 

Болтается он и звенит, и звенит…

А крест над собором упёрся в зенит.     

 

Он в чёрное небо холодное врос.

Лехаим, Иегова, лехаим, Христос!...

 

На шее козы колокольчик дрожит.

Кровавая Куча червями кишит…

 

*

 

Ночь раскрывает снова чёрный рот,

а звёзды в нём, как зубы золотые.

Луна в ладье серебряной плывёт –

Наверно, навестить миры иные.

 

Бездомный, неприкаянный, без сна,

бродяга, чьи не кончены скитанья,  

садись в ладью, где серебром луна

блестит, скользя в просторах мирозданья.

 

Всё дремлет здесь. Всё тонет в забытье.

Лишь роют гниль одни вороньи рати.

Луна стоит в серебряной ладье

над Кучей, как Ковчег на Арарате.

 

Войди с опаской в новое жильё!

Лежит закат зарезанным бараном…

Не хочется мне плавать, вороньё,

в ладье луны по звёздным океанам.

 

Оставь ладью, луна! Навеки тут,     

Нагая, встань над царственною Кучей!     

Сменив тебя, вороны поплывут

в твоей ладье мохнатой чёрной тучей...  

 

 

 

*

 

Олени рассвета в небесных долинах

рогами пронзают тень ночи косматой,

и солнце ползёт от восхода к закату,

и тучи ворон - вместо стай журавлиных…

 

И словно монахи, одетые в рясы,

верблюды идут в предвечерних туманах;

под жалобный скрежет колёс деревянных

везут мертвечины багровое мясо.

 

На Днепр гружёные тащат подводы,

телеги зловонные, полные гноя,

а он их встречает свирепой волною

и катит на юг покрасневшие воды…

 

К реке для чего вам тащиться, верблюдам?

Как будто крестить на подводах везёте

кровавые части изрубленной плоти,

и будут Днепру они лакомым блюдом…

 

Пускай себя мёртвые сами омоют,

пускай на телеги кладут себя сами,

и пусть волокут их верблюды степями,

и, морды задрав, в небо чёрное воют…

 

*

 

Вставайте, купцы! Пробуждайтесь, базары!

Отменные нынче везут вам товары!

 

Вот бороды вам! Вот вам косточек груды!..

Идут, ковыляют с возами верблюды.

 

Погонщик их – ветер, и дождь – его кнут…

Здесь смерть засевает, здесь вороны жнут…

 

Как хмурая туча, глядящая вниз,

курган над Днепром, полным крови, навис.

 

И с тенью ночной на блестящих рогах

Олени рассвета бегут в облаках…

 

Эй, солнечный шар выползающий! Эй!

Не видишь ли в небе косяк журавлей?..

 

 

 

 

*

 

О, днепровские газели,

золотые ваши зори

на приданое копите

славным девам Украины!..

 

Я приду сюда с закатом

отпевать моих убитых,

за моих святых молиться,

о, днепровские газели!..

 

Днепр – лохань для омовенья!

Ты моих несчастных братьев

волочишь по перекатам,

как рассыпанные брёвна!

 

Как плоты, что развалились

из-за бечевы прогнившей -

так плывут тела их ночью

по днепровскому теченью.

 

Ой вы, девы Украины!

Даст в приданое вам Днепр

много грязных шкур намокших!

Я – ваш суженый сегодня!

 

*

 

Cколько вас? В гною и ранах –

поколенья, поколенья!

Вереницы нищих, званых

на великий праздник тленья.

 

Каждый будет сыт, доволен,

и увидит, как мелькают

в небе крылья колоколен:

мёртвый воздух рассекают!

 

И опять пугливым взором

снова два тысячелетья

на кресты, что над собором,

буду снизу вверх глазеть я…

 

Сплюнь же, сплюнь на позолоту!

Клей мезузу на литые

монастырские ворота!..

Богохульствуйте, святые!..

 

 

*

 

Свод неба к пашне тянется худой,

лоснящийся и тучный беспрестанно;

хоть напоил бы влагой из тумана, -

но лишь блестит, как чайник жестяной.

 

Эй, небосвод, как щёк не надувай,

ни капли влаги нет в твоей пустыне!

И аистов слепит простор твой синий…

Сухим и чёрствым будет каравай!

 

Ленивый ветер не уносит смрад,

и топчет засыхающие травы,

как косточки детей, пятой кровавой

багровый полыхающий закат!..

 

*

Идите, усталые, с воплем и болью,

с краюхою хлеба, посыпанной солью,

как шли поколенья две тысячи лет -

и будут вороны вам каркать вослед.

И будут клевать они ваши гроши

у дома молитвы, где нет ни души.

И солнце, как прежде, в красе и гордыне,

от края небес поползёт к середине,

и вновь пировать будет в мире убогом,

и шарить по грязным дворам и порогам.

А сонм привидений – он ночью пустынной

нахлынет на вас и, скребя свою спину,

завоет, глумясь и святое скверня:

"Ой, братья и сёстры, смердит от меня!.."

Разбитые стёкла и копоть, и чад…

Скелеты домов, как утёсы, торчат!   

Один уцелевший - рыдай, безутешен:

кровавым туманом лик дня занавешен!

Над ним башня падали – мерзкая Куча

нависла, как тёмная, грязная туча.

И нет никого, кто омоет её –

лишь вьётся над ней целый день вороньё.

Сюда ли доставит несчастных калек

блуждающий в море потопа ковчег?..

Дубит мою кожу ночной суховей –

прикован я, словно к скале Прометей!

Ко мне и ковчег по волнам не плывёт,

и степь не напоит – горяч её рот.

Эй, нищий, тащи своё тело в крови –

в крови своей, плакальщик вечный, живи!..

 

 

*

Кто сдаст мне, бездомному, угол внаём -

бродяге, тропою бредущему зыбкой?

С тоской местечковой, со сломанной скрипкой,

с котомкой проклятий входящему  в дом.  

 

О, вырвать бы Кучу из мёрзлой земли!

Одеть её в саван - и с богом! На плечи

взвалить и бежать вместе с нею далече,

бежать и бежать, спотыкаясь в пыли!

 

Бежать без оглядки, покинув Содом,

на землю излить свою горечь, как семя,

и выть по-шакальи, и клясть своё племя,

смеясь, как безумный, оскаленным ртом!

 

Глазами упавшего в мыле коня

водить во все стороны, брызгать слюною:

"Расправьтесь со мною, расправьтесь со мною!

Камнями, камнями побейте меня!.."

 

Ночами я вижу во сне звездопады –

и тысячи звёздочек в клювах у птиц.

Кто их украдёт, как бесценные клады,

кто спрячет на дне потаённых криниц?

 

Звезда, ты по небу летишь, пламенея,

на талом снегу свой печатаешь знак!

Гори на раскрытой груди, как камея,

пылай, словно кровью окрашенный флаг!

 

*

 

Ковш с молоком луна разлила невзначай.  

Не бойся, чёрный кот, заслышав шаг гремучий -

я возвестить иду указ Царицы-Кучи:

верните заповеди богу на Синай!.. 

 

 

Ты хочешь закурить? - Зловонный пар вдыхай!

Не от вина пьяней - пьяней от чёрной крови!

Так Куча говорит в своём последнем слове:

верните заповеди богу на Синай!..

 

А с неба заклинает птичий крик,

как свиток огненный становится язык,

и звёздная блестит на голове корона…

 

На блюде неба – толстая ворона!

Молиться, Куча, в полночь начинай,

и плюнь слюной кровавой на Синай!...

 

*

 

Над праздником, над пёстрой мишурой,

в кровавом нимбе образ Саваофа;

о, Куча, ты, как новая Голгофа,

ободранною высишься горой…

 

За много вёрст со всех сторон видна,

в местечке, где убито всё живое,

где только тощий пёс остался, воя,

теперь к майдану ты пригвождена.    

 

Твоим фамильным старым серебром

торгуют монастырские святые,

и побрякушки копят золотые,

и, как старьёвщики, всю рухлядь тащат в дом.

 

Бурдюк дырявый, грязный тюк белья,

подброшен ты к порогу богомольни!

За кровь твою уже вбиваю я

свой гвоздь железный в крышу колокольни!

 

Раскроет небо опалённый рот,

и Магдалина будет бледной тенью

над трупами молиться на восход

и каяться, взывая к Искупленью!...

 

*

 

Нет! Не касайся, туча, их бород!

Не слизывай с их губ смердящий чёрный дёготь!

А, тесто хочешь ты кровавое потрогать?!

Блевотину?! Не тронь! Земля её возьмёт!

 

Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад?

Отцы и братья здесь, и дочери и внуки -

весь городок! Царапают их руки,

шевелятся... Скорее прочь! Назад!

 

Вся Куча доверху – мешок с гнилым тряпьём!

Хватило места всем, все уместились в нём! -

Все, чей оборван вопль на полуслове!..

 

А монастырь сидит, как хорь на птичьей крови,

и свод небесный млеет, сыт и томен…

Омен!

1922