ru | en

Александр КОРОТКО Еврейский цикл

Александр Коротко (род.1952) – поэт, прозаик, эссеист, также работает в новаторском жанре философских поэтических  миниатюр. Он автор около тридцати книг стихов и прозы, произведения включены в состав поэтических антологий, альманахов, журналов. Многое переведено на иврит, английский, французский, немецкий, польский, греческий, хорватский и украинский языки. Член Союза писателей Израиля. Академик Европейской академии наук, искусства и литературы. Лауреат литературной премии Академии им. Михая Эминеску (Румыния, 2017) и лауреат Большой литературной премии «The Love of Freedom» (Париж, 2017 год).

 

Еврейский цикл

стихи и поэмы

* * *

Не смотрите косо,

не верьте тому, что говорят,

лучше загляните

в еврейскую душу –

и повеет таким теплом!

И в тот же час

на постаменте неба

вы увидите Третий храм,

значит, где-то рядом Мессия.

Сбываются не мечты,

сбывается вера.

 

* * *

По светлому пути непознанных дорог,

не предвещавших миру огорчений,

вдоль тишины, которую берёг

для наших, слышишь, наших прегрешений,

от всех обид отгородясь стеной,

касаясь пряди солнечных затмений,

как перед Б-гом, пред тобой одной

склоняет голову мой сумасшедший гений.

Вчитайся в ожидание минут,

в ту инквизиторскую свору,

которую с любовью изолгут

не в эту – будущую пору.

Смешинками лукавого дождя

взыграет сердце праздничной порою.

Не забывай, не забывай меня

и, уходя на миг, как навсегда, читай молитву,

мы в этой жизни, словно в лодке Ноя.

Какое ж имя дать происходящим дням?

О, если б у меня спросили,

я дал бы – Моисей.

* * *

На пересечении горькой полыни

и медоносных трав, на углу вселенной

и бесконечности расходятся пути-дороги

c надменным бытием, а дальше – 

как получится, уже не получится,

уже будет так как будет, уже не будет

на авось. Исчезнет ночь, день улетучится,

и всё свершится великим праведным путём.

Не зря за школьной партою пустыни

учились предки сорок лет.

 

* * *

Возникает необратимо

из оттенков времён и эпох

мыслей чувственных пантомима –

полусон, полуявь, вздох.

Нераскрашенным воскресеньем

в закоулках нездешних гримас

появляются наши тени,

настоящие, без прикрас.

Это первая половина

за кулисами бытия,

из движений таких незримых

вырастаем и ты, и я.

Иллюзорную пыль пониманья

из потерянной пустоты

мы лелеем в своем сознаньи,

как лелеет садовник цветы.

И когда над размашистым словом

дождь мурашками пробежит,

нашей веры библейской основа

Вифлеемской звездой задрожит.

 

ОТЕЧЕСТВО

 

Глупые, несмелые уроки,

непричёсанный рояль,

варево сияющего смога,

близорукая печаль.

Подворотня,

как ломбард на свалке.

Сбереги и сохрани.

Мёртвого рука

в руке гадалки,

рой пчелиный

сумасшедших книг.

Перекрёсток

перепачкан кровью,

одноглазый ворон

время сторожит.

Тихая суббота

плачет и смеётся,

и картавит эхо,

и стекло дрожит.

 

* * *

Время на корточки

село по-детски,

стало песчинки

сквозь пальцы считать.

Что это, праздник

души нашей светской,

полураздетой,

полуживой,

или забавы

учёности редкой,

полуеврейской-

полунемецкой,

где воздух пропитан

молитвою едкой

и ночи ермолка

над головой?

 

* * *

Город рыжих невест. Местечковый обидчивый

ветер за один лишь присест выпивает всю воду

из луж, а из сплетен плетёт паутину обид

и вождей, что носили под сердцем старушки,

выметает из душ и склоняет их без падежей,

заедая отрыжку времён сельдереем, но чаще

петрушкой. Приседая сто раз на вечерней заре,

горизонт облысевшие мысли тревожит. Выходи

посмотреть, только в этой дыре, нигде больше,

не встретишь столь постылые милые рожи,

что хоть вой, хоть кричи, не украсишь ты этим

смешную обитель. Это крест, и нести нам его

в иудейской ночи к тем местам, где мы счастливы

были, как первый проситель.

 

* * *

Юркий, худенький проулок, протискиваясь между

неуклюжими домами, выбегая на базарную площадь,

словно Колумб, открывает свою Америку.

«Бабушка, а ты всегда здесь жила?» –  «Да». –  «А твой

папа и дедушка?» –  «Да». –  «Что, все евреи живут

только здесь?» –  «Да».

 

* * *

                                                 Моему папе Шимону Коротко

 

В той части города, где так неуютно и сыро, стоит

одинокая синагога. Уже больше года я прихожу сюда

и наблюдаю, как читает молитвы раввин из Америки,

исколесивший полмира. По залу бегают его дети – 

еврейское счастье. Ветхие, пергаментные старики –  это

те же дети. Они молятся так искренне и самозабвенно,

что становится стыдно за себя. Пройдет немного

времени, и они уйдут навсегда, такая нас всех ждёт беда.

И некому будет молиться и просить прощенья у Б-га.

А пока чуть свет они, словно муравьи, по проторённой

ими же дорожке не спеша отправляются в синагогу,

где их встречает всегда весёлый раввин. Сколько это ещё

продлится, известно одному только Б-гу.

 

* * *

Жизни ажурную ткань

вяжет Властитель небесный.

Хочешь увидеть? На цыпочки встань.

Умница, вот и чудесно.

Первая встреча – и нет никого.

Ты не спеши огорчаться,

просто находится Он высоко

в узком кругу домочадцев.

Тайна и есть высший смысл бытия,

куда и откуда идем, мы не знаем.

Мир переменчив, и ты – это я,

и ад неожиданно кажется раем.

 

* * *

Ещё придёт к тебе печаль,

очарование души,

едва ты вступишь на порог

забытой солнечной глуши.

Над виноватою страной

мелькнёт твой силуэт прощальный,

и холод ночи за спиной
возникнет паузой печальной

всего лишь на короткий миг.

Пророчества незримый лик –

суть возвращения домой,

где замолкает сердца крик

и торжествует день седьмой.

 

МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЁЙ

 

На ощупь тишину едва отыщешь. Поверь,

нет лучше пищи для ума, чем мысли. С твоей

сноровкой, взглядом крысьим не потянуть

заоблачные выси. Поэтому пока ты здесь

и под ногами почву греешь, весь пыл свой

жаркий, а ты сумеешь, направь туда, где

твой покой, оберегаемый разлукой, спасёт

от грешного суда и от назойливой и праздной

скуки. Как две погасшие звезды, твои глаза

на фоне неба, но это, друг мой, полбеды,

там, где беда, ещё ты не был. Над бездной

только сон и дух парят бесстрашно – плоть

не давит, но кто об этом скажет вслух,

пока земное нами правит?

 

ГОЛЕМ

 

В назначенное время жизни, когда от жизни

не осталось и следа, ты подставляешь руки

под рукомойник своих слёз, которые падают

на землю росой твоих раскаяний, и произносишь

молитву, сотворённую и произнесённую до тебя

сотнями поколений. Ты, как губка, впитываешь

тишину этих слов, они наполняют твоё сознание

небесным ветром, заговорённым царством

непостижимого, и ты еле слышными губами

оставляешь на скрижалях воздуха отпечатки

сказанного. Так мир постигает твою душу, полную

смятения и тревоги, и он превращается в тебя,

в твоё первое я, и ты обретаешь двойника,

твоего живого Голема. Ты один на всём белом

свете. Где это происходит, в каком полушарии?

Так начинался Адам. Неужели всё повторяется

и негатив твоего воображения проявляет

из темноты веков заброшенные историей события

с такой ясностью и последовательностью, что

трудно разделить,где вымысел, а где само бытие,

насущное и неповторимое, как мимолётный

дневной сон, робкое томление, сиюминутный

 уход от настоящего и возвращение человека,

сломленного увиденным? Прикосновение, нет,

скорее постижение ускользающей правды,

еле доступное звёздам в дневное время суток.

 

* * *

Имён забытых череда. Каракули сердцебиений.

Как да и нет, пришла беда. Откуда только?

Не помню точно, но, по-моему, из воскресения.

Из снежных снов рождается зима, ветра-ищейки

гибнут от сомнений. И падают на дно истории,

не оставляя и следа, все те, кто не записан

Моисеем в Торе. Первопроходцев нет.

Ведомый от ведущего ждёт похвалы напрасно.

Пока все дома, и неясно, когда готовиться в поход.

На сорок лет на поиски себя  уйдёт народ. Как

знать, что скажет им в ответ надменная пустыня.

Спасенье есть. Он в облаке им подаёт надежды

знак, они встают и движутся безмолвно. Простые

и понятные слова уже звучат, и расступаются

пред ними волны моря. У горя остановок нет,

и ропщет избранный народ и в споре надеется,

что истина придёт. Пустые хлопоты. Известно всё

заранее. На грани срыва Моисей, всё держится

на нём, отверженном тиране.

 

ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ

 

Кириллица песчинок

в часах песочных

похожа

на барханы,

дюны,

кряжи

и даже

на порванные

струны

скрипки,

на боль

метафор

в височной части

головы,

где тонут золотые

рыбки

в аквариуме суеты,

где сходятся мосты

стеклянных амфор,

где не осталось

и следа,

увы,

от ангельского

духа,

где тараканы пустоты

играют евнухов,

по слухам,

и где Египетская марка,

изображая Нил,

ложится

вдоль

выжженной

травы

подарком.

Здесь Моисей

народ

из рабства

выводил.

 

ИСХОД

 

Воздух пепельного цвета, мы уходили в этот

день из расцветающего лета под сень пустыни,

где приметы ещё о будущем не знали и люди

громко так роптали, и голос слышался с небес,

стоял растерянным их царь и ждал, нет, он

просил чудес, и падал ман с высот безлюдных,

перепела летели в стан, поверить в это было

трудно, но этот день для всех настал, и ход

истории в тот год на всю оставшуюся жизнь

Творцом нарушен был, и вера, её широкая

река, текла по небу, и если кто-то был послушен,

то прославлялся на века.

 

* * *

Ночь впадает в любовь, в отрешенное устье страстей

безымянных, в творящую суть тишины, соглашаясь

невольно с движением времени, с азбукой вечности,

с пропастью снов, что над бездной рассудка возвысилась

тайно. Смерть забывчива. Лишь усталость наводит на

мысль вялых путников осени поздней, и листва, подражая

народу, идущему долгой дорогой пустыни, обрекает

себя на величие. Как же так, ведь народ вёл наш Б-г,

а листву? Тоже Б-г, но в обличии ветра.

 

* * *

Время быть – это бремя души, это промысел сердца

от рожденья нести непосильную ношу, и виденьями

жить в мышеловке надежды, и на долгом пути

отказаться, забыть, что был ангельский хлеб, – не

печалься, душа, поживи среди нас, ну а хлеб твой,

как прежде, будет ждать в небесах, словно ман

в белоснежной пустыне.

 

* * *

Ветра сотрут с лица земли свой профиль,

с утра пройдут дожди, как спелые поля пшеницы,

бездоказательная ложь счастливой ученицей

взойдёт на трон, народ перевернёт истории

последнюю страницу, и стон пустыни растворится

в потоке времени, в течении его безумных вод.

 

* * *

Подстрочник жизни, ночь простая,

неразговорчивая ночь,

и снег под утро не растаял,

и свет поспать ещё не прочь,

и время, словно птица в клетке,

на жёрдочке своей сидит,

а рядом тень-марионетка

свечой погасшею горит.

Вид из окна – картина в раме,

незаколоченная дверь,

смотрю на мир с Его дарами

неисчезающих потерь.

 

* * *

Обезоружен и обезображен
подвиг вавилонский твоего лица,
волонтёра тень стоит на страже,
ловит пулю ночи на живца.

Где найти негоциантов духа,
почему тимпан Мирьям молчит,
почему трава зелёная пожухла
и вода в пустыне миндалём горчит?

 

* * *

Неимущая

власть имущих,

многолюдные

толпы событий

покоя не дают,

как быть? Это тебе

не в райских кущах

носиться

с яблоком одним,

того и гляди придёт

господин всех зим –

день судный,

не обессудь,

и не скажет баю-

баюшки-баю,

а голосом трубным

шофара

возьмёт твою душу

и даст ей крылья

Икара,

и силы взлететь

и не утонуть.

 

* * *

Когда б предвидел ты заранее
Его великие суды,
ты б не остался в океане
один, без хлеба и воды.

Нет добрых дел – и нет награды,
Врата распахнуты, входи,
но нет от ангелов пощады,
тьма и забвенье впереди.
 
Проснись и день начни сначала,
ты у любви в большом долгу,
стоишь ты у её причала
у вечности на берегу.

 

* * *

Tabula rasa луны

на ощупь,

на долгие вздохи,

ищу поколенья

весны

звёзд позолоченных

крохи,

а на коленях

ночей

озеро солнца

разбито,

слышу волос твоих

горный ручей –

идут кармелиты

на гору Кармель

во тьме

опалённой,

и губ твоих хмель

дурманом ложится

на липы и клёны.

 

* * *

Накануне лишённой восторгов любви

появляется ангел, беспомощный, тихий

и просит смириться то ли с участью

прожитых лет, то ли с правдой небесной.

«Для чего мне всё это?» – ты спросишь его.

Он ответит – «Так надо».

 

* * *

На окраине веры,

где живём мы сейчас,

небо выглядит серым

для непрошеных глаз,

не находит покоя

сердце в тесной груди:

что случилось такое,

что нас ждёт впереди?

И душа не случайно

возвращает земле

нераскрытые тайны,

что хранила во мгле.

 

* * *

Лишь предстоит устам произнести: «Из праха в прах».

Куда ведут твои пути, бесплодная отчизна?

Страшнее страха только страх. Лети, холодная душа,

и подсмотри, как ангел пишет главы для фашизма.

 

БАБИЙ ЯР

 

Б-гом избранный народ,

солнце меркнет на ладонях,

сорок первый чёрный год.

Слышишь? Память наша стонет.

 

По дороге в Бабий Яр

куклы, детские ручонки,

боль в наследство, вот так дар,

невидимки-похоронки.

 

Шёпот материнских губ,

смерть с открытыми глазами,

в три обхвата старый дуб

тихо плачет вместе с нами.

 

Помнишь, бабушка нам пела

о еврейском счастье песню?

Пела нежно, как умела,

я спою, когда воскресну.

 

Гетто судеб, как вам спится,

что за сны приходят к вам?

В мире солнце, смех и птицы,

вы живёте тут и там.

 

Этот ров, как сердца шрам,

этот ров, как стон народа.

Нашей боли вечный храм,

поминальных свечек ода.

 

ЯД ВАШЕМ

Звёзды, тише, ради Б-га, тише,

чёрной жизни наступает полоса,

в небесах, а может быть, и выше,

детские я слышу голоса.

Боль бессмертна, жалкие злодеи,

у неё теперь вы на виду,

память ваши души не согреет,

и гореть вам в адовом аду.

 

* * *

Начищенные сапоги ночи, галифе до самых звёзд

достают. И топчут они жизнь, и проходят маршем

по всей земле, и содрогаются люди, и никак не поймут,

то ли это прошлое проступает сквозь настоящее,

то ли это сон отдан на произвол фашизму.

 

* * *

Всё бараки да бараки,

Польши ненасытный край.

Где вы, знаки зодиака?

Ангел смерти, здесь твой рай.

 

ОСВЕНЦИМ

Грех сводит тишину с ума,

бескровная война,

концлагеря и печи.

Жизнь куколкой живёт,

продрогли плечи часовых,

скрипит повешенный фонарь,

никто не верит, что умрёт,

и дождь, как проклятый звонарь,

по наковальне сердца бьёт.

 

* * *

В небесных ангельских предместьях

на безымянных берегах,

где собираются все вместе,

живёт души высокий страх.

 

* * *

От службы по наитию – в сон поднебесный,

в траву безголосую, читающую молитву вслух.

Боковым зрением памяти озираюсь по сторонам.

Если со мною что и произойдёт, то всё это

будет неправдой. Чёрный смех с порога

моего рождения дышит мне в затылок. Заходи.

Я давно тебя ждал. Ты от всего человечества,

а я от нас всех принимаю поздравления

за Бабий Яр, гетто, за всё, что с нами было.

 

* * *

Фашизм – это строчки в шеренгах,

газовых камер покой,

где смерть марширует рефреном

по жизни уже не земной.

 

* * *
Девочка в красном пальто,
красное сердце уходит
в смерть, навсегда, лишь за то,
что обрела своё детство в народе
древнем, еврейском, что здесь не так,
как объяснить ей немецкое право:
девочка в красном, просто ты враг –
солнцу, и ветру и травам.

 

ТЕРЕЗИН

 

Он шёл, храня в объятьях тень

убийственных воспоминаний,

был в гетто день, обычный день

нечеловеческих страданий.

 

Как выжил ты и как живёшь,

когда не детские игрушки,

а смерть под голову кладёшь,

и просится она в подружки.

 

Три радости – тюрьма и гетто

и крематорий в стороне,

беда в начале конца света,

так думал ты о той войне.

 

Есть голоса у тишины,

и  никуда от них не деться,

они тревожат твои сны,

они Освенцима наследство.

 

 

ТЕЛЬ-АВИВ

1

Из жизни Тель-Авива, из меркнущих основ,

о дней моих изгибы вдоль набережной снов.

Здесь все неприхотливо, тревожно и легко,

здесь грустно нелюдимым в тени у облаков.

Летящая прохлада, беспрекословный миг,

весенних губ награда, отчаянье и крик

вдоль полосы разлуки, событий, дат и лет,

ограбленные звуки невосполнимых бед.

2

Горячий воздух, как песок пустыни, тяжёлый,

бессловесный, что вырастает на пути, когда ты

погружаешься в пространство улиц, в ночное

варево огней, в людской поток тоски, что движется

навстречу времени, его застывшим формам,

что обрели на этом пятачке земли вторую родину

несбывшейся любви к Востоку. Из эмигрантских

далей рая переселились небоскрёбы – осиротевшие

подростки, им тоже счастья не нашлось под небом,

оглушённым интифадой. Через дорогу захудалое

кафе, и с маком пирожки, и булки фейгелах, и эта

жизнь как продолженье сна, и бабушка, такая

тихая, земная, из той далёкой Украины, где живы

были все. Пора мне в филармонию на вечер памяти

об убиенных, где будет реквием звучать.

 

 

ИЕРУСАЛИМ

1

 

Твой сон пророческий, Иерусалим, надгробной памятью веков

вдали от родины храним. В изгибах черного огня, в полуразрушенных

столетьях спит вечная Твоя любовь к нам, изгнанным из рая детям.

 

2

Непроницаемый воздух в черном на белом стоит у Стены Плача

с запиской в руке, с посланием в никуда, надеясь, что Он его

получит и прочтет. Но так не бывает.

3

Хаотично и непримиримо тихо. Прошлогодний

снег казался маном, но никто не вышел собирать.

Думали, суббота. Обознались. Время талес надевать.

Неприметной личностью страх кажется туристам.

Всё в их руках, и даже сказки неприспособленных

к духовной жизни гидов. Не видно рек, текущих

молоком и мёдом. И Славы Облако, что из Египта

вывело народ, напоминает сахарную вату, не помню,

кто из горожан сказал.

 

О ЕВРЕЙСТВЕ НИ СЛОВА

Надрывный, оглушенный ветром вздох

таит болезненную душу, пятиконечную

звезду с иррациональным страхом ёлки,

не жаждущей себя короновать таким

подарком. Ведь иудеи, как зима, всегда

присутствуют в природе необновлённого

сознанья теплом холодным честных красок,

не разглашённых до сих пор Творцом,

создавшим грустный праздник на перепутье

всех дорог, ведущих в будущую старость.

 

* * *

Молилась осень, бредил саксофон,

легли на грунт отчаянные тучи,

ушли дожди в последний марафон,

снега упали с поднебесной кручи.

Тысячелетье, умирая, просило дать

дожить до января. Мы медленно

сходили все с ума, ища следы

заброшенного рая. То тут, то там

мелькали дни, и в самом центре

тишины стоял Адам, совсем один.

 

* * *

Забавы ради тишину послали в город помолиться,

друзья завяли, дела, заботы фашизму подарили

ночь, у отражения в воде отняли паспорт, дождь

падать перестал, взял крылья ангельские и полетел.

Шагали двое к Ноеву Ковчегу.

* * *

Загадай, загадаю, и сбудется –

царство, замок и дом на песке.

Сердце плачет, смеется, волнуется,

и ликует еврейское счастье в тоске.

 

* * *

Я не Адам, и я не Каин,

я никого не убивал,

я в этот мир пришел с окраин

тех будней, где человек

ничтожно мал.

Я не Адам, нет, я, как Авель,

чья кровь доныне вопиет

из недр земли, я порожденье

вашей травли, немой вопрос:

«Как вы могли?»

 

* * *

Глазам небесным сны считать,

а мне смотреть и удивляться,

читать с листа и тайно знать,

как трудно в снах чужих скитаться.

Здесь все пришельцы, беглецы,

окаменевшие изгои,

здесь дети все и мудрецы.

Дай Б-г им не найти покоя.

 

* * *

                                      Светлане Портнянской

Задумчивые, настороженные слова живут

в твоём голосе бескрайним ожиданием Исхода.

Они берут друг друга за руки и поют от имени

народа пустыни. Великая тайна песнопений

на мгновение спускается с небес и робким

ангелом садится на твоё плечо. Благословенная

и доверчивая душа возвращает тебя домой,

и в счастливом успокоении ты засыпаешь

в объятиях своего народа.

 

* * *

В ортодоксальной тишине,

едва успевшей помолиться,

слоится жизнь на дне веков,

где боль столетий скалам снится.

* * *

Молчание, пригоршни молчания и охрипшее

заунывное пение тишины. В твоём забытом

сознании приютилось сотворение мира, его

шестой день. Пугливо озираясь по сторонам,

прогуливаются Адам и Ева, великое наивное

детство и недотрога любовь. Вот и всё, что

осталось от райского сада.

 

УМАНЬ

Чужое сердце спит, а вера бессонницей дорог

летит на свет в невзрачный вечный город

Умань. Подумать страшно – бескрайняя молитва

своим дыханьем воздух напоила, и ночь, как

день, звучит Слихот, звучит Неила, и над могилой

склонилась Нахмана восторженная тень.

* * *

Непредсказуемая тень, зачем с ума меня

Ты сводишь? Зачем на старом небосводе

ночь обветшалая встречает день? Зачем

справляют службу в храме дожди, поющие

тоску? Зачем разбросан меж рядами Твой

скудный свет, зачем уставшими глазами

Ты разговариваешь с нами последние

пять тысяч лет?

* * *

Выметай из своего жилища сердце, выметай.

И пока открыта в небо дверца, улетай. Слышишь,

тебя ищет тот единственный, неповторимый

голос, от которого вся жизнь в руинах и восторг

на пепелище. Голос этот наши предки слышали

в пустыне.

* * *

Где эта лестница, по которой Ты спускаешься к нам?

А может быть, мы в своих молитвах поднимаемся

к Тебе, к твоим накрахмаленным облакам? Как постичь

это движение и эти дни, когда нас нет на земле?

Б-же, какая благородная тишина! Лучезарная радость

освещает нам путь неземными красками. Богоугодная

свобода парит на крыльях ангела. Только б не уснуть.                                                            

* * *

Соборная зима,

и снегопада потрясенье,

не могут не свести с ума

остатки роскоши осенней.

Осколки времени, цвета

совсем уже иного толку,

непосвященные ветра

срывают с города ермолку.

Я не живу уже давно,

остались символы и звуки.

Последний вечер за окном

ко мне протягивает руки.

* * *

Приходит время, и пора

душе в дорогу собираться.

Совсем не спится до утра,

и стыдно в этом нам признаться.

 

Приходит время, и пора

увидеть яркий свет нездешний,

понять, что жизнь –  Его игра,

а мы –  птенцы в Его скворечне.

 

Приходит время, и пора

читать последнюю страницу,

пока упрямые ветра

заглядывают в наши лица.

 

Приходит время, и пора

расправить крылья для полёта,

забыть, что были вечера,

как продолжение субботы.

* * *

Иордании звёзды,

одно небо на всех.

В меньшинстве наши слёзы,

неподсуден наш грех.

Море Мёртвое жизни

между нами лежит,

край любви, край отчизны

ханукальной свечою

над пустыней дрожит.

* * *

Мы долго шли немой пустыней,

мы были притчей на устах.

О иудейские святыни,

невысказанных дней Танах.

Судьбы пророческое слово,

из праха в прах,

звучало правдою суровой

на небесах.

* * *

Последний жёлтый лист взял солнце

на ладони, и солнце, словно Моисей,

в корзине, сплетённой сестрой и матерью

его, пропитанной смолой отчаянья и горя,

спасаясь от людей, плывёт по Нилу осени,

ревожа фараоновские сны… Всё сбудется,

и зимы рассыплют соль, и одиночество,

забившись в угол ночи, закрыв лицо руками,

воздаст воспоминаньям по заслугам.

* * *

Всевышний, может, Ты случайно обронил солнце

в виде огненной кляксы на чистый лист бумаги

и назвал этот лист небом, всё, конечно, может

быть, всё, кроме случайностей. В Твоём случае –

продуманном, загадочном и таинственном, всегда

теплилась жизнь, непостижимая и долгая для

других и такая короткая для нас, твоих подданных,

материальных внизу и духовных вверху, и зачем

это дерево в саду, с которого началась смерть,

и зачем я говорю зачем, так надо, и всё, и это

большое, необъятное всё и есть Ты, а мы, что мы,

куда-то спешащие, куда-то глядящие, часто

забывающие о Тебе, но слава Б-гу, что Ты всегда

помнишь о нас.

* * *

Благословенны

и душа и плоть,

познавшие

и вдохновение и путь

к престолу славы

Создателя,

творящего мгновения

и сущего и вечного

и возрождающего

каждый новый день.

 

П О С Л А Н И Е

п о э т и ч е с к и й  ц и к л

 

СВЕТ

Не раз и навсегда, а каждый Б-жий миг, рука дающего

не оскудеет, и воинство Его сквозь множество миров

несёт тебя в наш мир, как дар, как озаренье жизни.

Когда наивная и робкая печаль из глубины земных

преград ждёт возвращенья твоего, она испытывает веру

своей души в начало дня, а день приходит, настаёт, и

кажется, всё совершается само собой по милости

природы, но кто, скажи, стоит за этой чередой времён

и дней, и за природой наконец? Конечно, Он, а ты –

лишь отраженье Его немеркнущих основ.

 

ОГОНЬ

Всё начиналось с ярости его в душе, в её окрестностях,

а позже он старость приучал к своим шагам, и верой

полнилось его лицо, и просветлённый дух, ложился

облаком на пьедестал свечи, молился и тянулся к небу,

и в закромах небесных непреложных истин, неведомых

глазам, негаснущее имя оставлял, закату руку подавал,

будил восход, пока свечи огарок не превращался в

прах и возрождался предрассветной болью, которой

предстояло почитать не пламя, а величие его, и даже

не величие, а жажду дать тепло всем погружённым

в холод, в темноту.

 

НЕБО

Не надо спрашивать у наших душ, кто ближе им –

Земля или Твои неосязаемые выси и дали, что

столпились, как люд рабочий на станции конечной

с простым названьем Вечность. Да, расставание

под стать ветрам, наивные туманы стелятся и пляшут,

неужто радость есть – конечно, есть, когда мы

возвращаемся домой. Мы – это ваши души, и жить

мы будем по соседству с вами, у вас над головой.

 

ЗЕМЛЯ

В Б-гоугодном низшем мире, нижайшем из миров,

обласканном поверием дождей, в дугу согнувших ось

земную, растёт, произрастает жизнь воинствующих

перемен, времён безжалостных и вдохновенных,

терзающих закат людской звезды, упавшей навзничь

в ад желаний. У выбора между добром и злом свободы

нет, но день прошёл, утрачен год. Когда уставший от

признаний дел наших грешных Он взор на землю

обратит и  вспомнит о Содоме и Гоморре, спасая души

беззащитных, давайте мы, предавшие Его, пока не

поздно вернёмся к Создателю, нас сотворившему

по образу и своему подобию.

 

ЧЕЛОВЕК

Разбуженная боль в раскатах грома, душа спускается

с небес, чтобы спасти тебя и возвратиться домой к

Создателю и хлебом ангельским насытить душу. Ещё

мгновенье, и она готова погрузиться в темноту, но вот

беда, тебе не до неё, ты весь в делах, в заботах суетных

и грешных. А что душа, она не властвует, а ждёт, когда

её услышишь слово. Она-то выведет тебя на свет к

добру, к той вечной жизни, где нет ни смерти, ни войны,

а зло, что ангелам подручным служит, исчезнет навсегда,

на то ведь Б-жья воля, вот только ты не опоздай.

 

ИСПОВЕДЬ

Светотени памяти восхода водяными знаками рассвета

оставляют на лице времени многоточия предчувствий.

У тишины инквизиторское представление об исповеди.

Ты должен стоять перед Ним, и ты стоишь.

Когда произойдёт то, что уже произошло, станет легче

только тебе. Дерево растёт, а правда мудреет, даёт себя

обмануть. Так легче понять коварную беспечность лжи.

 

ВРЕМЯ

Безголосое, проторённой тропой, сквозь стеклянные сады

воздуха, дуновением эпох ты проходишь невидимкой,

не оглядываясь на прошлое, минуя настоящее, оставляя

памяти в наследство дар предвиденья. Здесь, на земле,

куда ни кинь пытливый взгляд, всё зеркала, всмотрись –

и не узнаешь в них себя. Так старость в мгновенье ока

обретает своё последнее лицо. А как в духовном, вечном

мире? Там нет тебя, там неприметная душа, пройдя круги

земного ада, живёт иной, безгрешной жизнью, и облик

твой с высот незримых ей ближе и милей. 

 

ДУША

– Во мне и надо мной Твоя частица – моя душа, прошу Тебя,

придай ей больше сил, пусть плоть моя ей покорится и пусть

признает её власть. То страсть меня гнетёт, то просто жажда

наслаждений, в часы такие боюсь я за себя.

– А что душа? – Вот я, Властитель. – Чего ты ждёшь, иди вперёд,

вступай в борьбу, и одолей его сомнения, и плоть мятежную

смири. Не просто в заточеньи жить, но вспомни, как праведник

Иосиф в темнице обрёл духовный свет. Так будь во всём, как

он, и выполни своё предназначенье.

 

ГРЕХ

Немыслимо конечному постичь просторы бесконечного.

Когда б Он свет своей любви не свёл до малых величин,

не выжили бы мы. Всё началось с Адама, с грехопадения

его с вершины вечной жизни. Он только плод вкусил

запретный добра и зла и смертным стал – и нас постигла

его участь, и вот мы на земле, а не в раю. Он оступился

только раз, но гнев Всевышнего неотвратим. Казалось бы.

Но разе нас остановить. И мы грешим. Земля в отчаяньи.

А мы грешим.

 

ДОБРО

Слова любви гуськом по вечному проложенному следу

молитвой шли от жизни к жизни Тебе навстречу, и вёл

их ветер Тобою сотворённой моей Б-жественной души.

Пока мы здесь, успеть бы надо вершить добро, иного

не дано. Там, наверху, иной порядок дел, но в центре,

в самом центре, неведомо каких краёв стоит копилка

с добрыми делами, теперь пришёл и твой черёд её

пополнить и круг замкнуть небесных и земных трудов.

 

ЗЛО

Когда призывом служит ветер, а море грезит тишиной,

луна похожа на маяк, зовёт и манит пристань ночи, где

сгорбленных событий блики танцуют пред тобой на сцене

жизни, а ты в партере памяти сидишь и ждёшь, когда

прозрение придёт и снимет тяжесть с твоих плеч, настал

и твой черёд, и вот ты перед Ним стоишь, а праведники

за тобой, таков удел раскаянья в подлунном мире.

 

ЛЮБОВЬ

Слепок слов сорвался с губ и чайкой полетел за локоном

ветров, за прядью облаков, и пала крепость тишины седых

туманов. Исход любви был неизбежен, шёл по пустыне

караван несбывшихся надежд. Не так в духовном вечном

мире, здесь нет утрат, нет расставаний, есть путь наверх,

к Создателю, Творцу любви, не оступиться б только.

 

ВЕНЕЦИЯ

г л а в ы   и з   п о э м ы

* * *

Над гетто венецианским ликует звёзд шестиконечных

карнавал. Не только на земле, и в небе молитвы иудеев

обособленно текут. На празднике печаль в убытке.

Но быстротечно всё, как сон. И вот плывут из Иудеи

в Рим трудом и потом вскормленные золотые слитки,

чтоб в мире правил ветхозаветной истины закон.

 

* * *

Боль бессловесная творений каменных и вод упала

с неба даром Б-жьим. Народ не строил, всё свершилось

в один год, и город, как свод законов неземных, как

откровение в пустыне Синайской, правдой Моисея

живёт доныне в венецианском захолустье, в картине

мира, где красками уставшей грусти поёт восторженная

лира знамён приспущенных эпох, где каждый вздох

ветров прибрежных колышет ангельскую плоть

вечерней прихоти сомнений, и утренние светотени

тревожат память поколений, и льётся дождь

вероотступнических звёзд ещё не прожитых мгновений.

 

* * *

Гематрия приговорённых слов, пришитых машинкой

«зингер» к стеклянной памяти кафе, к изнанке жизни

иудейской, к небытию людской судьбы, стоявшей

в двух шагах от синагог венецианских. В концлагерях

экскурсионных толпится люд, а гетто спит под толстым

слоем тишины, лишь улиц беглое смыканье напоминает

пауков, придавших свастике невинной величественной

смерти вид.

 

ИЕРУСАЛИМ                           

п  о  э  м  а

 

ПРОЛОГ

Дожди, склонённые, как ивы,

пасутся кони злых ветров,

над горизонтом красной гривой

маячат облака веков.

Неужто жизнь судьбе приснилась

осколками зеркальных фраз?

Текли под небом воды Нила,

Египет адом был для нас.

Как туч неистовых обломки,

летели вниз перепела,

на блюдце с золотой каёмкой

пустыня верой ожила.

Всё на круги своя вернётся –

недолговечен рабства гнёт,

ведь глубоки души колодцы,

там дней минувших рай живёт.

 

1

Город стоит непроходимой стеной плача,

экслибрисом веры, конечной остановкой исхода.

Всё обыденно и суетно. Толпы людей плывут

бумажными корабликами по проталинам торговых

рядов в новые ряды, и так до бесконечности,

до изнеможения света, брошенного в каменные

казематы к патриархам удачи – старикам и детям,

к славным погонщикам происходящего – бедуинам,

живущим в пустыне разноголосицы, пёстрого мира

неугасающих событий. Декорация несуществующей

жизни вперемешку с восточными сладостями

оставляет привкус горечи на губах, предчувствие

усталости в лабиринте несбывшихся ожиданий. Ты

пытаешься найти точку опоры, исправить ошибку

ощущений, перевести стрелки часов в направлении

вечности, выйти на просторы свободы духа и ответить

себе на вопрос – зачем ты здесь?

 

2

Чужой город не греет душу, но радует глаз.

Ты доискиваешься библейской правды в очертании

улиц, в рельефе богослужений, музейном воздухе

веков, в растерянной походке близоруких облаков,

скрывающих всю правду о Вавилонской башне

солнца, которая с минуты на минуту упадёт, и языки

смешает ветер, и принесёт непонимание народам,

как наказание за непокорный нрав, за чужеродную

гордыню. Не строят на руинах ветра храм. И время,

как непослушное дитя, похоже, наигралось, домой

торопит, в края непрошеных невзгод. Пора – призыв

или отчаянью награда? У притяжения есть свой

неповторимый сон, блуждающая в сердце память,

туманное наследие предчувствий и утрат, оно-то

и зовёт тебя в священный город, и как тут не понять,

что нет разгадки этой тайны, на то она и тайна

на всю оставшуюся жизнь.

 

3

У прозы жизни продолговатое, изъеденное оспою

лицо сомнений, она нехотя переворачивает

страницы ветхих эпох, покусывает ногти истории,

чтобы не впивались длинными руками ветров

в чёрные зрачки присутственных ночей. Город спит.

Не верю. Ни ему, ни горожанам некуда деться.

Они стоят напротив друг друга, как на поле битвы.

Прерывистое дыхание наполняет воздух

конницами ожидания. Неужто всё начнётся без

Голиафа и Давида? Обязательно начнётся.

Кто-то выкрикнул из толпы: «В пустыне снова горит

и не сгорает терновник!», и человек по имени

Моисей вдруг произнёс: «Пойду-ка посмотрю

на это чудо».

 

4

Настроиться на тишину, на диалог молчанья

с небом, забыть себя, движеньем неприметных

губ вплести желания души, связующие нити слов

и обрести благословенное дыханье, и на незримой

высоте увидеть свет, пока полуденное солнце

не развенчало свежесть утра и дней насущных

суета под взглядом пристальным забот не унесла

в потоке дел щемящее начало веры.

За возвращением стоит пора, вторая половина

жизни минут, часов неукротимых, когда увиденное

обретает власть и не даёт твоим шагам уснуть, и ты

идёшь по древним мостовым как соглядатай, не

озираясь, не вспоминая о Египте, чтоб дух Иосифа

случайно не спугнуть.

 

5

На самом деле всё не так. И нет того в помине, что

видишь наяву. А видишь ты, что Б-г послал. Неужто

всё обман, иллюзия, предтеча будущих событий

и неба бдительный экран на всю оставшуюся

жизнь? Но муравья ты этим в пропасть не загонишь,

а если и загонишь, он всё равно не упадёт. Так кто

здесь муравей? Похоже, что душа. Нелепая история.

Возможно, но правда не терпит равноправия.

Сокрытое оставил Он себе и посвящённым дал

немного корма. Так где ж они, провидцы, праведники,

мудрецы, пророки наконец? Средь нас, в толпе,

незримые и ростом чуть выше ангелов. Да ты

всмотрись. Куда? Конечно же в себя, ведь больше

некуда смотреть.

 

6

Полузабытая нетронутая жизнь с гранатовыми

косточками дней и кожурою вечеров, подсвеченных

усталыми кварталами рассветов, спешащих

в синагоги и мечети по разным улицам сознания

вдоль островов, святынь прощёных христианских.

Не замечать друг друга, жить в мире обособленных

идей и придавать им силу духа – не привилегия,

а право, корнями уходящее за горизонт истории,

у каждого своей, с одним лишь «но».

Теперь ты здесь, на Храмовой горе, ты приобщён,

твой путь очерчен свободой выбора, которой нет

и быть не может, и слава Б-гу.

 

7

Мысли, словно белки, щёлкают орешки ожидания

в предвкушении событий и бьют по загривку

расстояния, потому что мы летим, мы едем,

мы идём. На первых порах ноги вразлёт, спешат,

торопятся, бегут в разные стороны воплощённого

разочарования, усталости, примкнувшей

к монотонному подражанию любопытных глаз

чёрных и серых голубей, живущих на площадях

однообразных будней под фонарями звёзд.

Встреча с белокаменной прозой, с верлибром

захваченного врасплох дыхания, с городом,

отрицающим реальность, посаженную на цепь

времени. Кто твой хозяин? Почему Он не выводит

тебя за ограду доступного, в небесные луга,

где пасутся отары пророческих сновидений?

Храм, как Мессия, как остановка в пустыне веры,

как перевоплощение бытия, стоит за кулисами

вечности и ждёт, когда начнётся возрождение

духовной жизни.

 

АВРААМ И ИЦХАК

п  о  э  м  а

 

1

– Авраам!

– Вот я.

 

Стояла ночь, и тишина, переходя на шёпот,

подсказывала тропы в загадочную пропасть

нерукотворных слов Творца.

 

– Уменье жить и до конца считать сердцебиенья

народа жестоковыйного дано немногим, но лишь

терпенье – венец творенья. И пока ты смотришь

вдаль в оцепененьи, я вознесу к Престолу истории

немые главы, и твой народ, который Я провёл

пустыней славы и в Торе записал, пускай не ропщет,

не то отдам его на поруганье другим народам.

Ты видишь, Я говорю тебе заранее, пока всё это

не сбылось, пока неведомая зависть и неприкаянная

злость не напоили землю ядом, пока отряды

крестоносцев наивны с головы до пят и где-то,

за тридевять земель, по-детски спят. Без откровений

все устремления наверх, в Мою обитель, закрыты.

Безмолвна вечность, она Мой первый небожитель,

а в низшем мире, где обитаешь ты, Авраам, всё так

безрадостно, конечно и стыд и срам живут беспечно,

и подтверждение тому сын Ноя – Хам.

 

– Авраам!

– Вот я.

– Пришла пора. Идти недолго. Три дня пути. Возьми

огонь и хвороста охапку. Ицхак мне нужен. Потуже

хворост завяжи.

 

2

Ползла по телу ночь-змея, и не хотелось жить

Аврааму. И сон, объятый пламенем тоски,

искал дороги к рассвету, к солнцу, а в виски

стучало заклинанье: «Три дня пути».

И утром ранним явились слуги и тревоги,

и на пороге стоял растерянный Ицхак.

«Пусть будет так», – сказал Авраам и начал сборы.

Их ждали впереди не горы, а Мориа – гора,

где Храму предстоит стоять, где разговоры

о земном, о бренном, уходят вспять, где

только страх, не зная меры, летит на крыльях

ангельских в молитве событьем веры и по

наитью обретает души восторженную суть,

а тело (напрасны все его старанья), по слову

Б-жьему – «Из праха в прах».

Всё дело в замысле Его, в великой тайне.

– Авраам!

– Вот я.

– Неужто голос Мой ты слышишь?

– Я слышу. Он надо мной, во мне, он выше всех

земных преград.

– Тогда иди. Я этому безмерно рад.

Час испытаний – страшный час, развязка жаждущих

событий, скрипучий воз благословений и открытий.

 

3

– Авраам!

– Вот я.

– Будь бдителен. Сейчас Ицхак задаст вопрос.

 

– Авраам!

– Вот я, сын мой.

– Зачем ты взял меня с собой?

– Богослуженье – это жертва, мы принести её должны.

– Вот хворост, вот огонь, а где же агнец?

– Г-сподь усмотрит.

 

– Авраам!

– Вот я.

 

– Г-сподь, скажи, зачем придумано Тобою время,

зачем рекою чёрною течет? Дай раньше срока

прийти к назначенному месту и воздух горный,

который так к себе влечёт, испить до дна. Мне

душно, мне тесно на земле. Я знаю, Ты ждёшь

поступка. Все слёзы выплаканы. Они, как губка,

впитали боль моей судьбы.

 

– Авраам!

– Вот я.

 

– Ты в трёх шагах ходьбы от предначертанных

свершений. Тебя ведёт не гений злой, а Я. Мне

ведомы твои пути. Поэтому решись и замысел

Мой воплоти. Пусть тени собственных сомнений

уйдут. Сегодня твой Г-сподь призвал тебя

и сына твоего к Б-жественному Страшному Суду.

Испуганная кровь Ицхака кричит, клокочет, как

птица, просится на волю. У изголовия Ицхака –

Авраам, и нож, как ангел, в его руке завис над

телом. Всё преисполнено величья.

Глаза Ицхака полны смиренья, и в чёрно-белом

озареньи застыли лица отца и сына, и в их желаньях

нет различий.

– Давай молиться – не за тебя, за будущие

поколенья.

 

4

Слепая вера. Да, слепая. Напрасно ропщет тишина.

Распахнуты ворота рая. Безжалостно болит спина.

Ещё мгновенье – и Авраам опустит нож не в сердце

сына.

 

– Чья это мысль?

– Твоя, Авраам.

– Прошу, Авину… – и затих, и вырвалось: – Тебе

его я не отдам!

 

И в этом истовом реченьи вся жизнь Авраама

пронеслась. И человеческая слабость, отца

безудержная страсть, затмили душу. Но это было

лишь мгновенье, вселенской тайны перелёт

из ожиданья в нетерпенье, в тот год, который

не нарушил Б-жественных свершений ход.

А где-то рядом агнец бился, и ангел нож

остановил. Он прилетел, нет, он приснился,

на корточки по-детски сел.

 

– Авраам!

– Вот я.

– Всё в прошлом. Жертву принесите и возвращайтесь

вы домой. И миру вы себя явите, пусть знают все,

что Я – с тобой. На этом горьком лобном месте,

вершине духа, торжества, где сына ты не пожалел

во имя веры, где понял ты – сия земля не может быть

для падших пухом, и все права на сына, первенца,

любимца, отдал Создателю, Творцу, и заново сумел

родиться, и к венцу привёл не только душу сына,

а весь народ, который Я, поверь, Авраам, на сотню лет

вперёд умножу и свяжу уже Себя обетом вечным,

как сына ты, любя, связал. Вас будет много. Вы будете

светить, как звёзды, дорогой млечной. А мысль,

что серой мышью пробежала в твоём истерзанном

сознаньи, не в счёт. Мне жаль, Я вижу все твои

страданья наперечёт. Как смеешь ты считать, что

не исполнил до конца свой долг, Авраам, ревнитель

веры! И твои чувства как отца лишь на мгновенье

победили. Ты в полной мере доказал свою

приверженность Завету, и спал с лица напрасно ты.

О, если б было всё не так, поверь, призвал бы Я

тебя к ответу.

 

5

Они с горы спускались молча – отец и сын. И каждый

думал о своём. Авраам – о бытии земном, непрочном,

Ицхак – о том, как хорошо идти вдвоём.

 

– Авраам!

– Вот я.

– Ты знаешь, в чём твое величье?

– Не понимаю. Ты о чём?

 

А в это время Ицхак, поглядывая на отца украдкой,

сбивался с ритма и наступал ему на пятки, и был он

увлечён игрой, и невзначай касался своим плечом

Авраама, и по венам, по судоходным венам страсти,

текла отцовская любовь. И был над ней Авраам

не властен, лишь кровь, такая тёплая, живая, держала

память на плаву. И падали шаги, как гири, на землю,

в сонную траву. Авраам в смятеньи пребывал. Как

могло статься, что слова, которые сейчас он слышал,

не приносили утешенья? Понурив голову, он ждал –

не кары Б-жьей, а решения иного, возмездья Сатаны.

И снова из дальних странствий воображенья он

возвращался на то место, которое Г-сподь избрал, где

кровоточили Ицхака несбывшиеся раны, где все

изъяны его мятущейся души ему пророчили страданья.

 

– Авраам!

– Вот я.

 

– Ты Сатану упомянул. Он Мной придуман. Он у Меня

подручным ходит и жертвы сам себе находит. Он ваши

мысли и поступки рисует в чёрном цвете дня. Да, он не

верил, что сына ты готов отдать. Ты выстоял. Теперь

прости, считай потери, и Сара, твоя жена, Ицхака мать,

не выдержала и смерти распахнула двери. Иди, предай

её земле.

Спустя мгновенье в полной мгле стоял Ицхак перед

Авраамом и виновато вопрошал. Авраам очнулся и сказал:

– Тебе давно пора в ешиву, так мы решили – я и мать.

Простившись молча, они расстаться поспешили.